Виталий Забирко 
Мародер

://www.fenzin.org
«Мародер»: АРМАДА: «Издательство Альфа-книга»; М.; 2006
ISBN 5-93556-754-7
Аннотация

Жестоко поступают с путешественниками во времени, если они нарушают законы флуктуации, то есть кардинальным образом меняют уже состоявшееся в их мире прошлое. Конечно, никто их младенцами в колыбели не душит, а просто стирают из самой возможности зачатия. Но от этого легче не становится. Кому охота жить, жить и вдруг исчезнуть, даже в памяти близких не сохранившись. Нависла угроза «вытирки» и над Егором Никишиным, избравшим себе местом постоянного проживания современную Москву. Много пришлось ему потрудиться, чтобы выпутаться из межвременной западни и обрести давно желаемую любовь.

Виталий Забирко
Мародер

Они живут так, будто до них ничего не было и после них ничего не будет, а есть только они, и так будет всегда.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Мне нравятся крупные развлекательные центры, в которых наряду с игорным бизнесом соседствуют обычные увеселительные аттракционы. Стеклянные двери в громадный зал казино «Фортуна» как бы разделяют два мира: реальный мир, обыденный и пресный, и иллюзорный мир призрачного счастья, где посетителя не покидает ощущение вечного праздника. Не знаю, что больше сказывается на этом ощущении — работа дизайнеров, умело подобравших при оформлении казино радующую глаз цветовую гамму, мажорные звуковые эффекты, подсветку игровых автоматов, ломберных и рулеточных столов, или общая атмосфера, создаваемая аурой посетителей, надеющихся на выигрыш. Сам я не играю и не люблю наблюдать, как играют другие. Во время игры слишком много эмоций, по большей части отрицательных, и не в моих правилах попусту будоражить нервы. Я прихожу в казино, сажусь в углу за стойку бара и наслаждаюсь общей атмосферой праздника. Такое времяпрепровождение помогает развеяться и поднимает настроение. Порой, особенно после работы, это крайне необходимо.
— Добрый вечер, Егор Николаевич, — поздоровался бармен, когда я уселся на высокий табурет у стойки.
— Вечер добрый, Сережа, — кивнул я.
— Что сегодня предпочтете?
— Сегодня, Сережа, я предпочту пиво. Светлое, непастеризованное.
— Живое?
— Именно! Лучшее, на твой вкус.
— У нас все лучшее, — улыбнулся Сережа.
— Вкус у всех разный, — не согласился я.
— Как прикажете, — развел руками бармен. — На мой вкус, то попробуйте «Баварское».
— Никогда не поверю, что вы получаете из Германии живое пиво.
— Зачем из Германии? — пожал плечами Сережа. — «Баварское» — это сорт, а делает его отечественная фирма «Сармат». Как на мой вкус, лучше, чем немецкое.
— Что ж, если рекомендуешь, попробую.
Сережа достал из холодильника бутылку, откупорил и начал наливать в бокал. Нравился мне бармен — всегда приветливый, уважительный и в то же время выдержанный, корректный, знающий себе цену. Никаких там «Чего изволите-с?». Не выношу в людях ни подобострастия, ни высокомерия.
— Прошу, — поставил бокал на стойку Сережа.
Я пригубил. Пиво было холодным, приятным на вкус и, как бы поточнее сказать… Душистым? Нет, духмяным, вот!
— Уважил, — оценил я.
Губы бармена тронула улыбка, но ни тени снисходительности в ней не проскользнуло. Приятно иметь дело с людьми, имеющими понятие о человеческом достоинстве, как своем, так и собеседника.
— Что будете под пиво, Егор Николаевич? Омары, лангусты, кальмары, семга?
— А раков нет?
Спроси бармена о вобле, он бы меня не понял. Вобла не для таких заведений.
Сережа развел руками.
— Вот тебе и пожалуйста, — огорчился я. — Как что заморское, так навалом, а отечественное… Красная икра есть?
— Под пиво? — Брови Сережи взлетели вверх, и он недоверчиво посмотрел на меня. — Что вы, право, Егор Николаевич…
— Под пиво, — упрямо подтвердил я. — У тебя какая икра — баночная или бочковая?
— Бочковая.
— Жаль, баночная посуше, под пиво лучше. А еще лучше подвяленная. Выкладываешь ее на поддон в один слой и выставляешь в тень на ветерок часа на два… Прекрасный деликатес под пиво!
— Залежалых продуктов не держим, — корректно покачал головой бармен. Как гурман я навсегда упал в его глазах.
— Ладно, давай бочковую…
— На бутербродах с маслом?
— Нет. На блюдце с ложечкой.
Сережа поставил передо мной блюдце с икрой.
— Еще что-нибудь?
— Пока все.
Бармен кивнул и отошел. Похоже, сегодня доверительного разговора у нас не получится. Огорчил я Сережу своим гастрономическим моветоном. Знал бы он, что мне в молодости приходилось есть, не говоря уже о детстве! Никогда туда  не вернусь, не затем сбегал.
Я отпил пива, нарочито медленно, контролируя себя, съел ложечку икры и понял, что Сережа прав насчет несовместимости красной икры с пивом. Но… Но прав-то он здесь,  поскольку никогда не был там. 
К противоположному концу стойки подошел молодой человек в широких штанах с многочисленными карманами и пестрой рубашке навыпуск, сел и сиплым голосом позвал бармена. Обыкновенный парень. Местный. Лицо у него было застывшим, а взгляд потерянным.
Сережа повернулся к клиенту, оценил наметанным взглядом и тихо поинтересовался:
— Деньги есть?
— Есть, — буркнул парень, не глядя на бармена. — Водки.
Сережа не двинулся с места, продолжая пристально смотреть на него. Парень поморщился, пошарил по карманам и уронил на стойку мятую сторублевку. Руки у него подрагивали — видимо, проиграл крупно.
Бармен налил стопку водки, поставил перед клиентом на стойку и пододвинул блюдце с крохотным маринованным огурчиком. Парень залпом выпил и отодвинул блюдце.
— Не надо.
— За счет заведения, — корректно сказал Сережа.
Парень опек бармена злым взглядом. Заведение ободрало его как липку, а теперь, словно в насмешку, преподнесло утешительный приз в виде махонького маринованного огурца.
— Закусывай, — сочувственно посоветовал Сережа.
То ли водка начала действовать, то ли повлияло сочувствие бармена, но парня отпустило. Он глубоко вздохнул, махнул рукой и, горько усмехнувшись, взял «утешительный приз».
Я отвернулся и посмотрел в зал. Не для того сюда пришел, чтобы созерцать чужое отчаяние — этого у меня и на работе хватает. Мне нужны положительные эмоции.
У одного из «одноруких бандитов» стояла престарелая дама и, как заведенная, дергала ручку. Слабая аура флуктуационного следа ритмично пульсировала вокруг ее фигуры.
«Ну-ну, — саркастически подумал я, — захотелось положительных эмоций? Получите!» В том, что дама в конце концов выиграет, не было никаких сомнений, но положительных эмоций мне это не доставит. Уж лучше наблюдать горькое разочарование местного парня, чем видеть мимолетное счастье престарелой дуры оттуда.  Если день не удается с утра, то черная полоса будет длиться до позднего вечера.
Я хотел встать, расплатиться и уйти, как вдруг заметил идущего вдоль игральных автоматов блюстителя стабильности, за которым волочилась опалесценция флуктуационного следа. Среднего роста, в неброском сером костюме, невыразительной внешности; его можно было бы считать неприметным человеком, если бы не серое, нездорового цвета лицо. Усталой походкой он прошел мимо азартной дамы, бросил на нее равнодушный взгляд и направился к бару.
Только его мне и не хватало! Я отвернулся, отпил из бокала и сделал вид, будто с интересом рассматриваю батарею бутылок на полках бара. В зеркале за бутылками было видно, как блюститель стабильности подошел к стойке и уселся рядом со мной. Несомненно, он тоже видел мою ауру флуктуационного следа.
— Что будете заказывать? — подошел к нему Сережа.
Блюститель подумал, затем сказал:
— Стакан воды.
— Минеральной, с газом, без?
Блюститель снова подумал и проронил:
— Из-под крана.
С невозмутимым видом бармен набрал воду из-под крана, поставил на стойку. Затем склонился к клиенту и сказал:
— За счет заведения.
Как всегда иронии в его голосе не чувствовалось. Сплошное понимание.
Я скосил глаза на соседа. Его лицо было непроницаемым, и только в уголках губ угадывалось нечто вроде усталой брезгливости. Будто весь мир вокруг был помойкой, но он настолько к этому привык, что устал морщиться. Неспроста блюститель стабильности сел рядом со мной, ох неспроста…
Он полез в карман, достал большую темно-коричневую таблетку, бросил в стакан, взял со стойки пластиковую соломинку и перемешал. Таблетка растворилась, и в стакане образовалась вязкая зелено-серая жижа, наподобие болотной тины. Разве что сероводородом не запахло.
Впервые я увидел, как по лицу всегда корректного Сережи скользнула тень брезгливости.
— У меня больная печень, — предупреждая вопрос бармена, сообщил блюститель, и Сережа, пожав плечами, отошел в сторону.
Блюститель отхлебнул жижу из стакана, причмокнул, покосился на меня и спросил:
— Пиллиджер?
Я повернулся и посмотрел ему в глаза, прикрытые контактными темпоралитовыми линзами, без которых не увидеть флуктуационный след.
— Таймстебль? — в свою очередь поинтересовался я.
Он снова отхлебнул из стакана, снова причмокнул и утвердительно кивнул:
— Пиллиджер…
Определенно заметил на моих глазах такие же, как у себя, темпоралитовые линзы.
Я не остался в долгу, отвернулся и с не меньшей уверенностью констатировал:
— Таймстебль.
— Ну и как здесь живется пиллиджеру? — равнодушным тоном спросил таймстебль.
— Отлично, — развязно заявил я. — Живу, не тужу, вот пивко с икоркой попиваю. Не желаете отведать?
Я пододвинул к нему блюдце с красной икрой.
Таймстебль глянул на икру и содрогнулся. Будь она засохшей, сморщенной, покрытой зелено-черной плесенью, он бы мог рискнуть ее отведать. В таком же виде она для него смертельный яд. Как и чистая вода. Других в службу стабилизациине берут, чтобы не было искушения остаться. Знай гурман Сережа о кулинарных пристрастиях клиента, его бы наизнанку вывернуло.
— Нехорошо… — укоризненно покачал головой таймстебль. — Блюстителя стабильности не уважаешь…
— Я закон не нарушаю, — возразил я. — Когда был там,  не обижался, что меня реликтом обзывают.
— Тогда почему ты здесь? —  сощурился таймстебль.
— У нас с вами метаболизм разный, а я люблю вкусно поесть. Здесь  много доброй еды.
Он косо глянул на блюдце с красной икрой и поморщился.
— Чтобы вкусно есть, нужно что-то иметь, — заметил он. — Много нахапал?
— Сколько ни нахапал, все мое. Знаете поговорку: «Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным»? Бедным я уже был и больше не хочу.
Он покосился на меня, смерил взглядом сверху донизу.
— Судя по флуктуационному следу, я бы не сказал, что ты богат.
— Жить в роскоши — значит, ярко светиться, — парировал я и был прав на все сто как в прямом, так и в переносном смысле.
— Вижу, — равнодушным голосом согласился таймстебль. — Ты пиллиджер аккуратный. Но ты зацепил меня иронией, а я злопамятный. Теперь с тебя глаз не спущу.
Я пренебрежительно повел плечами, но внутри похолодело. Дурак, зачем иронизировал? Они же нас, реликтов, за людей не считают… Низший сорт, по их понятиям. Хлебнув свободы, я опьянел и начал выкобениваться, забыв, что здесь  нужно быть ниже травы, тише воды. Это непростительно. Крупный сдвиг, за который полагается вытирка, я, понятное дело, не допущу, а вот мелкие прегрешения, за которые полагается высылка обратно,  таймстебль всегда может инкриминировать. А я назад не хочу, уж лучше вытирка.
От игральных автоматов донесся торжествующий женский вскрик, загрохотала бравурная музыка, и в поддон лавиной джекпота посыпались жетоны.
Я обернулся. Престарелая дама в экстазе несказанного счастья выгребала жетоны из поддона и ссыпала их в сумочку. Вокруг ее фигуры яркими радужными переливами полыхал флуктуационный след. Еще одна дура засветилась…
— Напрасно вы со мной так, — примирительно сказал я таймстеблю, — не я, во-он ваш клиент.
Таймстебль посмотрел на «счастливицу», кивнул головой.
— Мой клиент, — согласился он. — Но и ты, Егор Николаевич, никуда от меня не денешься.
Неторопливыми глотками он допил свою гадость, встал из-за стойки и побрел прочь в противоположную сторону от ополоумевшей от счастья дамы. Действительно, не арестовывать же ее у всех на глазах? Местные могут неправильно понять. Быть может, даме так и не доведется услышать приговора — закон о вытирке позволяет проводить операцию без согласия нарушителя стабильности только на основании зафиксированной флуктуации выше пятого порядка. А дама «светилась» не меньше, чем на шестой-седьмой.
Сережа взял со стойки грязный стакан, брезгливо повертел в руках и, не став мыть, бросил в урну.
— Бывают же клиенты… — вздохнул он и посмотрел на меня. — Егор Николаевич, видели дамочку, ошалевшую от счастья? Хороший куш сорвала, почти полмиллиона.
— Рублей? — натянуто спросил парень с другого края стойки. Обернуться, чтобы увидеть чужое счастье, он не решился.
— Долларов!
Парень шумно вздохнул и попросил:
— Можно еще водки?
Голос у него предательски дрожал. Обидно было парню, что кому-то сказочно повезло, а он проигрался в прах.
— Можно, — кивнул бармен, налил стопку водки и послал ее по стойке.
И тут я вспомнил, что, уходя, таймстебль назвал меня по имени-отчеству. Откуда он знает мое здешнее имя и почему?! Таких, как я, сотни, если не тысячи, и рядовому таймстеблю глубоко безразлично, как кого зовут, если он не нарушает закон. Неужели…
Настроение мгновенно испортилось. Лучше бы я обошел казино десятой дорогой.
— Сережа, — позвал я бармена.
— Да?
— Налей-ка и мне водки…
— Егор Николаевич, как можно? После пива…
Он наткнулся на мой тяжелый взгляд, осекся и молча налил стопку. Но, поставив её на стойку, все же не удержался и спросил:
— Ваш знакомый настроение испортил?
Он кивнул на пустой стул рядом со мной.
— Знакомый? — переспросил я и залпом выпил. — Теперь, наверное, знакомый…
Сережа сочувственно покивал, но, видя мое мрачное настроение, поддерживать разговор не стал, а с пониманием отошел в сторону.
Я взял ложечку икры, положил в рот и принялся методично, с трудом сдерживаясь, чтобы не проглотить, пережевывать, забивая вкус водки. Поднимать настроение больше не хотелось. Хотелось напиться, чтобы забыться, хотя частичное забытье произойдет без моего вмешательства. Завтра утром, когда проснусь, в моих воспоминаниях останутся и посещение казино «Фортуна», и Сережа, и красная икра под «Баварское» пиво, и вдрызг проигравший парень с утешительной стопкой водки, и разговор с таймстеблем. Не будет в воспоминаниях только престарелой дуры, сорвавшей в казино джекпот. Будто ее и не было. Возможно, расстроенный проигрышем парень не станет пить вторую стопку водки, а на оставшуюся мелочь возьмет жетон, подойдет к «однорукому бандиту», бросит жетон в щель, дернет за ручку, и именно ему достанется джекпот. И тогда все будет нормально, все станет на свои места, войдет в давно проложенную колею, так как парню выигрывать можно. Он — местный.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Обработку вероятностных событий предстоящей акции я закончил в четвертом часу утра, затем еще полчаса анализировал возможные варианты флуктуаций завтрашнего дня и откорректировал свои действия в вероятностный момент двух всплесков локальной флуктуации второго порядка с затухающими последствиями, сходящими на нет в десятилетний срок. В принципе закон разрешал локальные флуктуации вплоть до четвертого порядка, но после вчерашней встречи в казино с блюстителем стабильности я предпочитал не рисковать. Чем черт не шутит? В подобной ситуации лучше лишний раз подуть на холодную воду, чем потом кусать локти.
Я отключил вариатор, потянулся, встал из-за стола и, раздернув шторы, выглянул из окна шестнадцатого этажа сталинского небоскреба, в котором снимал квартиру.
Надкушенное яблоко луны заливало город пепельным сиянием, заглушавшим огни реклам, подсветку зданий, освещение улиц, свет в окнах домов, отчего город казался давно покинутым и мертвым, припорошенным пылью веков. Любопытная все-таки штука — перспектива. Находись я сейчас на улице, электрическое освещение точно так же нивелировало бы свет луны, и я ощущал бы себя в гуще техногенной цивилизации, напрочь отрезанной от природы стенами высотных домов, закатанными в асфальт магистралями, ярким светом уличных лампионов. Золотой век цивилизации, ее вершина, до которой сумело добраться человечество, но никто из живущих сейчас в мегаполисе этого не осознавал. Как и во все времена, люди были заняты сугубо личными проблемами, оставляя проблемы будущего для потомков, ибо только они могут оценить величие цивилизации и нищету духа своих предков. Современникам это не дано.
Где-то здесь, в этом городе, а может быть, и не в этом, но в России, живет и здравствует еще никому не известный Игорь Олегович Гудков. Человек, с которым я не только никогда не встречусь, но и буду старательно избегать вероятностных контактов, так как тайна его жизни строжайшим образом охраняется службой стабилизации, ибо благодаря его открытию, которое он совершит через пять лет, я и нахожусь здесь. Не лучшее место и время я выбрал для базовой точки, но, с другой стороны, почему бы и нет? Вершина расцвета человеческой цивилизации, а я не из тех, кто предпочитает жить в пещерах. Попробовал раз и больше не хочу. Если представилась возможность, то жить надо в комфорте, и, в конце концов, риска здесь  не больше, чем в любом другом времени и месте.
Кстати, именно на месте этого сталинского небоскреба, который со временем из-за ветхости снесут, поставят памятник Гудкову. Он и сейчас там  стоит, покосившийся, замшелый, испещренный бороздами атмосферной эрозии. Почему памятник поставят на этом месте, является такой же исторической тайной, как и жизнь самого Гудкова, поэтому было немного странно, что служба стабилизации настоятельно рекомендовала остановиться именно в сталинском небоскребе, когда я подал прошение на свое постоянное время- и местопребывание. Впрочем, и, по данным вариатора, это было предпочтительнее, хотя я, исходя из принципа «береженого и Бог бережет», долгое время скитался по гостиницам, пытаясь подобрать иной вариант.
Я задернул штору и направился в спальню. Пора возвращаться к суровой правде жизни. Лирика в моей работе противопоказана. Только точный расчет, математически выверенные поступки позволяют здесь  выжить. В десять часов придет дочь хозяйки квартиры за ежемесячной квартплатой, поэтому необходимо выспаться, чтобы иметь ясную голову и сгладить вероятностный всплеск флуктуации второго порядка.
Заснул я мгновенно, спал без сновидений, а проснулся ровно в половине десятого, как и настраивал свой биологический хронометр. Принял душ, побрился, наделал бутербродов, приготовил кофе и накрыл стол в гостиной точно к десяти часам.
Звонок в дверь прозвучал на две минуты раньше рассчитанного вариатором времени, но этот срок укладывался в пределы допустимой погрешности.
Я прошел в прихожую и открыл дверь. На пороге стояла симпатичная девушка лет двадцати пяти в легком летнем платьице.
— Здравствуйте, — сказала она. — Егор Николаевич Никишин?
— Да.
— А я Злата… Злата Полторацкая, — представилась она. — Дочь хозяйки квартиры.
— Очень приятно, — кивнул я. — Проходите.
Злата переступила порог, огляделась.
— Вы очень похожи на маму, — сказал я.
Она действительно была похожа на мать — такие же светлые коротко стриженные волосы, аккуратный носик, припухлые губы, большие голубые глаза. Разве что фигура постройнее.
— Наверное… — как-то странно передернула плечами Злата и тут же перевела разговор на меня: — А я вас старше представляла.
— Почему?
— Ну как… Мама вас всегда по имени-отчеству величает… А потом имя у вас такое… Редкое…
— Старорежимное, хотите сказать? Почти как Емеля?
— Где-то так. Среди моих сверстников нет ни одного Егора. Я и подумала… У нас учителя физики звали Егором Степановичем, а ему за шестьдесят.
— Ну спасибо! — рассмеялся я ее непосредственности. — Мне до пенсии еще далеко.
Хотел добавить, что она мне младше представлялась, лет восемнадцати, но не стал этого делать. Во-первых, видел ее на экране вариатора, знал, что работает пресс-секретарем по связям с общественностью Департамента по науке, — какие восемнадцать? Во-вторых, и это главное, откуда мне знать, что у квартирной хозяйки есть дочь? Вероника Львовна о дочери никогда не говорила.
— Кстати, у вас тоже редкое имя.
— В России редкое, но не в Болгарии.
— Так вы болгарка?
— Нет. — Злата смутилась. — Меня назвали в честь прапрабабушки отца, которая была болгаркой. Прапрадедушка женился на ней еще в русско-турецкую войну… Это долгая история.
— И какими судьбами занесло ко мне прапраправнучку участника русско-турецкой войны? — заинтригованно спросил я, хотя знал какими. Другое было любопытно: почему Злата упомянула прапрабабушку отца, а не свою прапрапрабабушку?
Прапраправнучка замялась. Почему-то ей очень не хотелось посвящать меня в тайны своей родословной.
— Ну…
Она окончательно смутилась, и я резко поменял тему:
— Знаете что? Я завтракать собрался, не составите мне компанию?
В конце концов, какое мне дело до ее далеких болгарских предков? В девятнадцатый век я не собирался. И в мыслях не было.
Злата нерешительно покрутила головой, глянула на часики.
— Хорошо, — не очень уверенно согласилась она. — Только я ненадолго. Минут на десять.
По расчетам вариатора она могла позволить себе полчаса.
— Прошу!
Я сделал приглашающий жест в гостиную.
Злата вошла, повесила сумочку на спинку стула, окинула взглядом стол.
— Может, я не ко времени? Вы кого-то ждете?
Я глянул на стол и все понял. Машинально, особо не задумываясь, я сервировал стол на две персоны. Вот так, на незначительных ошибках, и прокалываются пиллиджеры.
— Нет-нет, что вы, никого не жду, — быстро нашелся я. — Не люблю завтракать в одиночестве, вот и ставлю лишний прибор. Садитесь, прошу вас.
Я выдвинул стул, усадил ее, сел сам.
— Кофе?
— Да.
Я налил ей кофе, пододвинул блюдо с бутербродами.
— Берите любой, на ваш вкус, здесь все разные.
Она пригубила кофе, взяла бутерброд с ветчиной, надкусила.
Я к бутербродам не притронулся. Ем я быстро и жадно, и хотя на людях стараюсь сдерживаться, это не всегда получается. Стоит на мгновение задуматься во время еды, как тут же ловишь на себе удивленные взгляды. В этот раз лучше перестраховаться.
— А все-таки вы меня обманываете, — сказала она, покосившись на блюдо.
— Это в чем же? — удивился я.
— Здесь бутербродов столько, что одному не съесть! Вы определенно кого-то ждете!
«Глазастая!» — чертыхнулся я про себя. Опять надо выкручиваться.
— Что вы, право, Злата! Бутерброды я всегда готовлю с избытком, остаток отношу в кабинет и во время работы подкрепляюсь. Работа у меня в основном на компьютере, надомная, я ведь редактор, вы же знаете, если мама говорила.
— Выходит, я своим аппетитом нарушаю ваш рабочий цикл?
— Не берите дурного в голову! — рассмеялся я. — Надо будет, приготовлю ещё. Ради завтрака с красивой девушкой я могу сегодня вообще не работать.
Злата потупила взор, на щеках заиграл румянец. Странно, неужели при такой эффектной внешности да при такой работе ей никто не льстил?
— Разве что ради завтрака…
Она взяла бутерброд с тунцом.
Я отхлебнул кофе и, откинувшись на спинку стула, с интересом посмотрел на девушку. Н-да, хороша… А что, если… Но тут же себя одернул. Основное правило пиллиджера — не заводить долгосрочных отношений с местными. Не один пиллиджер на этом погорел. Если играют гормоны — Тверская под боком.
— Итак, — сказал я, — что вас ко мне привело?
— Понимаете… — начала Злата, отведя глаза в сторону, — мама меня послала за оплатой квартиры.
Она покраснела еще больше, и я понял, почему «горели» некоторые пиллиджеры. В отличие от меня, врать она не умела. Устоять против такой непосредственности нелегко.
— Да, но… — Изображая недоумение, я покрутил головой. — Обычно я вношу плату семнадцатого, а сегодня четырнадцатое.
Ежемесячно я платил за комфортабельную квартиру в сталинской многоэтажке две тысячи долларов. Такие деньги за квартиру для многих хронеров непозволительная роскошь, с другой стороны, зачем тогда прибывать сюда?  Разве что чистым воздухом подышать да экологически чистых продуктов поесть. Но для меня этого мало. Если жить здесь,  то на широкую ногу. Точнее, настолько широко, насколько позволяет флуктуационный след. Нуворишем он быть не позволял, но на вполне приличную жизнь я мог рассчитывать.
— Дело в том, что маме срочно нужны деньги, — по-прежнему не глядя на меня, пояснила она. — Очень. Так что, если вы не против…
Я был не против, если бы не одно «но». И это «но» не имело никакого отношения к тому, что девушка врала. Деньги понадобились не ее маме, а подружке Златы, некоей Ольге Старостиной, которой необходимо срочно вернуть долг в тысячу триста долларов. «Но» заключалось в том, что, отдай я две тысячи долларов, это привело бы к флуктуации второго порядка.
— Даже не знаю… — протянул я.
— Вы мне не верите? Не верите, что я дочь Вероники Львовны? — засуетилась Злата и схватилась за сумочку. — Я могу паспорт показать…
Именно эта сумочка и послужит причиной флуктуации. Войдя в лифт, Злата решит пересчитать деньги, достанет из сумочки, начнет считать, но спрятать назад не успеет. Так и выйдет из лифта, держа пачку долларов в руках. В это время на ее беду на лестничной площадке совершенно случайно окажется некто Аркадий Власенко, шатен, тридцати двух лет, безработный. Увидев в руках девушки крупную сумму, он собьет ее с ног, выхватит деньги и убежит. И хотя через три дня его поймают, это событие приведет к локальной флуктуации, колебания которой сойдут на нет лишь через шесть лет.
— Что вы, Злата, зачем паспорт? — укоризненно покачал я головой. — Верю вам, вы с мамой похожи как две капли воды. Просто у меня при себе такой суммы нет. Я снимаю деньги со счета в день оплаты.
— Как жаль… — расстроилась Злата. — Мы так надеялись… А сколько у вас есть? — с надеждой спросила она.
Если я дам точно тысячу триста долларов для покрытия долга, то пересчитывать деньги в лифте она не станет и спокойно разминется с Аркадием Власенко. Выйдя из подъезда, она решит сэкономить деньги на такси и направится к метро. На перекрестке ее догонит на мотоцикле вор-барсеточник Денис Птахин, брюнет, двадцати трех лет, выхватит злополучную сумочку и умчится в переулок. Милиция его так и не найдет, и эта флуктуация растянется на срок около трех лет.
— Не знаю, — пожал я плечами. — Сейчас посмотрю.
Я встал, прошел в кабинет, достал из сейфа пачку долларов и отсчитал полторы тысячи. Эти деньги она не будет пересчитывать в лифте и не пойдет с ними в метро. Сядет в такси на стоянке у дома и спокойно доедет до своей подруги. И никакой флуктуации не случится.
— Полторы тысячи вас устроит? — спросил я, выхоли из кабинета.
— Ой… — обомлела в первый момент Злата и тут же расцвела счастливой, искренней улыбкой, а я снова пожалел, что пиллиджерам не рекомендуется заводить тесные связи с местными. — Вот спасибо! Вы нас так выручили…
Она вскочила со стула, взяла деньги, сунула в сумочку и сделала движение по направлению к двери.
— Что вы так торопитесь? — пожурил я. — Кофе не допили… Садитесь, не лишайте меня удовольствия позавтракать с красивой девушкой.
От лести щеки Златы снова пыхнули румянцем, и любой другой человек на моем месте определенно заподозрил бы в ней мошенницу.
— Спасибо, Егор Николаевич… — Брови Златы страдальчески изогнулись. — Но… Но мне действительно пора. Очень срочное дело.
— Хорошо, Злата, не буду задерживать, — кивнул я, — однако с одним условием.
— Каким? — насторожилась девушка.
— В следующий раз, когда мы встретимся, вы не будете величать меня по имени-отчеству. Просто Егор. И на «ты». Я старше вас лет на пять, не больше.
В этот раз она одарила меня не только искренней улыбкой, но и открытым взглядом голубых бездонных глаз. Таких взглядов на Тверской не встретишь.
— Договорились… Егор! — рассмеялась она и застучала каблучками в прихожую.
Я тоже не стал ждать следующего раза.
— Такси возьми, — провожая ее до двери, на всякий случай посоветовал я. — Все-таки при тебе крупная сумма.
— Обязательно! — заверила она. — До свиданья, и еще раз огромное спасибо.
— До свидания.
Я подождал, пока она не войдет в кабину лифта, закрыл дверь, прошел в гостиную, раздернул шторы и выглянул в окно. Злата вышла из подъезда, спустилась по ступенькам к стоянке такси и уехала. Вот и все, не будет никаких флуктуаций, и таймстеблю не к чему придраться. По закону он и так не имел права ничего инкриминировать в случае флуктуаций второго порядка, но закон и своеволие блюстителей стабильности разные вещи. Почти полярные.
Вернувшись к столу, я проглотил несколько бутербродов, но милая девушка Злата никак не шла из головы. Вот если бы…
«Нет, дорогой друг, так не пойдет», — одернул я себя. В долгосрочных связях с местными можно так запутаться, что ни один вариатор не подскажет выхода из клубка флуктуаций. Только вытирка.
Зазвонил телефон. Я покосился на него, но не стал подходить. Налил вторую чашку кофе и принялся пить маленькими глотками, пока телефон не замолчал. Смешная ситуация — подними я трубку, случилась бы флуктуация второго порядка с десятилетним сроком затухания. При этом я на первый взгляд не имел к флуктуации никакого отношения. Бывает и такое… Звонил мне некий Антон Семернов. Звонил он своей подружке, но ошибся номером. Если бы я поднял трубку, то он, услышав мужской голос, подумал бы, что его подружка с любовником. Больше не перезванивая, он помчался бы к ней домой, никого постороннего не застал, но устроил бы скандал и жестоко, до полусмерти, избил. Она бы на месяц попала в травматологию, он — на четыре года в тюрьму, а флуктуационный след повис бы на мне мертвым грузом. А так Семернов сейчас перезвонит, услышит голос зазнобы, и все будет в порядке. За исключением того, что через полгода он действительно застанет подружку с любовником и в порыве необузданной ярости убьет обоих. Но это уже будет не флуктуация, а естественный ход событий, и к нему я не буду иметь никакого отношения.
Вот такие пироги…
Общие процессы развития человеческой цивилизации удобно сравнивать с процессами кристаллизации. Например, если при кристаллизации алмаза в исходный графит добавить одну десятитысячную долю меди, то получится кристалл алмаза голубого цвета. То есть минимальные добавки способны изменить, пусть и некардинально (алмаз так и остается алмазом), некоторые свойства кристалла; в данном случае алмаз приобретает способность частично отражать голубую часть спектра солнечного света. С другой стороны, как ни переставляй местами атомы углерода в кристаллической решетке алмаза, он так и останется алмазом, ни на йоту не изменив своих свойств. Приблизительно то же самое происходит и с историей человеческого общества, развитие которого определяется личностями (атомами меди), а отнюдь не посредственностями (атомы углерода). Иное дело, что личности (атомы добавок в исходное сырье) способны как катализировать, так и ингибировать процессы развития общества, иногда доводя результат до крайних пределов, что в процессе кристаллизации технологических расплавов выражается в получении неоднородного шлама либо полного сгорания исходного сырья. Так, например, Птолемей на полторы тысячи лет приостановил (ингибировал) развитие космогонии геоцентрической теорией со сферой неподвижных звезд, хотя еще за пятьсот лет до него в Греции многие перипатетики, противореча своему учителю Аристотелю, высказывали догадки о бесконечности Вселенной и гелиоцентрическом устройстве Солнечной системы. Эйнштейн же, выдвинув общую теорию относительности, катализировал процесс познания окружающего мира, опередив свое время на несколько сот лет. А Резерфорд, предложив планетарную модель строения атома, на многие столетия затормозил движение к правильному пониманию строения материи, хотя уже и в его время многие высказывали догадки о многомерности микрокосма. Но кто такие были рядовые перипатетики в сравнении с Аристотелем или неостепененные научные сотрудники против Резерфорда? Так, атомы углерода…
Это все касается естественного хода истории. Но если предположить, что кто-то овладел способом путешествия во времени и может отправиться в любую хронологическую точку истории Земли, тогда все может перевернуться с ног на голову. В таком случае для катализа или ингибирования хода истории не требуется быть семи пядей во лбу, а достаточно сесть в хроноскаф, перенестись, скажем, в каменноугольный период и поголовно истребить всех крупных рептилий, тем самым освободив экологическую нишу для млекопитающих. Для таких действий можно быть и рядовым «атомом углерода», главное, иметь хроноскаф.
Благодаря открытию Гудкова, которое он обнародует через пять лет, у меня такой хроноскаф есть. Правда, садиться в него не надо, достаточно достать из кармана, набрать на пульте нужное время и нажать кнопку «Старт».
Я закончил завтракать, переоделся, взял приготовленный загодя кейс, вышел на лестничную площадку и закрыл дверь. Затем достал из кармана хроноскаф, в просторечии именуемый «джамп», набрал «20 июля 2001 года, 13 часов 20 минут» и нажал на «Старт».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На лестничной площадке практически ничего не изменилось. Даже кремовый цвет панелей в подъезде был таким же, как пять лет спустя. Только солнечные блики, падавшие из окна на правую стену, рывком переместились на левую — я вышел из дому в начале одиннадцатого, а здесь уже половина второго. Конечно, можно синхронизировать время суток, но я не стал мудрствовать и воспользовался предложенной вариатором версией, когда на лестничной площадке никого не будет ни в момент отправления, ни в момент прибытия. Первый вариант всегда самый надежный, исключающий возникновение флуктуаций.
Спустившись на лифте, я вышел из подъезда, прошел к стоянке такси и сел в машину на заднее сиденье.
— В Шереметьево.
Шофер попался на редкость молчаливый, и мне это было на руку. Когда до аэропорта оставалось совсем немного, я достал из кейса лингвистический программатор, выбрал позицию «американизированный английский язык, виржинское произношение», вставил в ухо детектор, оформленный под наушник аудиоплеера, и прикрыл глаза, якобы наслаждаясь музыкой. Когда через пять минут я открыл глаза, то увидел, что мы подъезжаем к зданию аэропорта. Я отключил программатор, спрятал в кейс, а когда такси остановилось, молча, не торгуясь, расплатился. Ни к чему демонстрировать шоферу ломаный русский с виржинским акцентом. Американцу Тэдди Смиту проще проходить паспортный и таможенный контроль. Русского Егора Никишина обшарили бы с головы до ног по всем интимным закоулкам тела как в московском аэропорту, так и нью-йоркском.
Билеты в Нью-Йорк на двадцать пятое августа и на двадцать восьмое обратно я купил без особых хлопот, и до следующего скачка у меня оставалось полчаса. Как ни точно рассчитывает вариатор ситуации, всегда надо иметь в запасе свободное время. Скачки во времени совершаю не только я, поэтому погрешность всегда имеет место. И чем больше таких скачков, тем выше погрешность, хотя она и не доходит до рамок флуктуационных колебаний. Вроде того, что очередь у кассы может оказаться длиннее, билеты будут оформлять дольше, и ты можешь не успеть к оптимальному скачку. На реальности это никак не скажется, но нервы попортит. А нервы нужно беречь для работы.
Я поднялся на второй этаж, побродил по залам ожидания, постоял у широкого окна с видом на взлетное поле с комфортабельными лайнерами различных компаний. Хорошо здесь живут, широко, вольготно… Золотой век. В нашем веке дальше двадцати метров ничего не увидишь из-за едкого мглистого тумана. С другой стороны, насколько знаю, и тут находятся недовольные техногенным развитием цивилизации, ратующие за возврат к природе, защиту окружающей среды, запрещение трансгенных овощей и фруктов и употребление в пищу только экологически чистых продуктов. Эх, не едали они мутагенный лишайник, не жили в квартирке меньше туалетной кабинки… Через пятьдесят лет, когда будут исчерпаны все природные запасы нефти, на Земле такое начнется, что Армагеддон покажется луна-парком. Счастье, если твой организм сумел мутировать и приспособиться к потреблению плесени, мхов, лишайников, но если ты реликт, неспособный к мутации…
Ощущение на себе чужого взгляда подействовало как укол стилета и напрочь отсекло меланхолические воспоминания. Жить здесь, несомненно, хорошо, но и расслабляться не следует.
Лениво, как пассажир, мающийся от безделья до посадки в самолет, я неторопливой походкой направился к эскалатору, а заодно скучающим взглядом прошелся по залу ожидания. Людей здесь было немного, и никто на меня не обращал внимания. Ни у одного человека я не заметил ауры флуктуационного следа, но ощущение острого изучающего взгляда не проходило. Кто бы это мог быть и зачем за мной наблюдал? Ни местных, ни наших законов я не нарушал… И только ступив на эскалатор, я наконец определил направление взгляда.
Взявшись за перила, я оглянулся, равнодушным взглядом осмотрел потолок и в углу заметил направленный на меня объектив камеры слежения. Взгляд наблюдателя был настолько пристальным, что чувствовался сквозь просветленную оптику. Чем я мог заинтересовать службу безопасности аэропорта? Тем, что, купив билет на рейс, вылетающий за границу через месяц, не покинул здание аэропорта? После одиннадцатого сентября такой пассажир, несомненно, может привлечь к себе внимание, но сейчас причина выглядела надуманной. Что-то другое стояло за пристальным взглядом из телеобъектива, но что именно, я не стал гадать, так как через десять минут меня тут не будет. Меньше будешь знать — крепче будешь спать.
Спустившись на первый этаж, я направился через зал к туалету, вошел и огляделся. Пару человек мыли руки, один брился электрической бритвой у зеркала, еще один стоял у писсуара. Половина кабинок была заперта изнутри, но третья кабинка от окна, как и предсказывал вариатор, была свободной. Я не знаток русского языка, для меня он настолько же архаичен, как для местных древнеславянский, но, по-моему, слово «нужник» образовалось на основе словосочетания «нужное место». Иронизировать по этому поводу можно сколько угодно, но кабинки туалета являются наиболее подходящими точками при перемещении во времени: никто не видит, как путешественник исчезает в никуда и появляется из ничего. Во всех отношениях «нужное место». Главное, вычислить на вариаторе время, когда кабинка оказывается пустой, чтобы не оказаться на коленях у местного, использующего кабинку по прямому назначению.
Я заперся в кабинке, достал из кармана джамп, выставил на нем «25 августа 2001 года, 12 часов 44 минуты», выждал три минуты до оптимального времени скачка и нажал «Старт».
Ничего вокруг не изменилось, кроме звука. Исчезло журчание льющейся из крана воды, шарканье подошв по полу, зато появился гудящий однообразный звук, будто кто-то забыл выключить тепловентилятор для сушки рук. Дверь в кабинку была приоткрыта, я посмотрел в щель и увидел, что кое-что все-таки изменилось. На двери была новая щеколда. Моя оплошность — забыл перед скачком открыть дверь, и персоналу аэропорта пришлось ее взламывать, а затем ставить новую щеколду. Я глянул на руки и с облегчением убедился, что свечение флуктуационного следа в норме. Иногда такие мелочи боком выходят, но в этот раз пронесло. В переносном смысле, конечно.
С чувством выполненного долга я открыл дверь, направился к умывальнику и вдруг увидел, что в туалете никого нет, кроме уборщика, елозившего гранитные плиты пола электрополотером. Вероятно, перед началом работы уборщик проверял кабинки, потому что смотрел на меня выпученными глазами, как на привидение.
Чтобы не усугублять ситуацию, я не стал мыть руки, живо проскользнул мимо уборщика и скрылся за дверью. С обратной стороны на ручке двери висела табличка «Технический перерыв с 12 до 13 часов». Н-да, внимательней нужно относиться к рекомендациям вариатора, чтобы не оказаться в глупом положении. Хотя, может быть, по версии вариатора уборщик к этому времени должен был закончить работу и уйти, но новая щеколда на дверце кабинки внесла микроскопические изменения в реальность.
Я снова посмотрел на руки и убедился, что аура флуктуационного следа светилась в пределах нормы. Либо уборщик не станет никому рассказывать, как из некогда закрытой изнутри пустой кабинки, в которой из-за этого пришлось менять замок, выскользнуло вполне респектабельное привидение с кейсом в руках и поспешило на взлетную полосу, либо ему никто не поверит. Но даже если кто-то и поверит в легенду «о привидении из туалетной кабинки», то это никак не скажется на ходе всемирной истории.
До регистрации на рейс оставалось немногим более часа, и я решил перекусить. Поднялся на второй этаж, взял в кафетерии парочку бутербродов, бутылку понравившегося мне «Баварского» пива фирмы «Сармат» и сел за столик. Потягивая пиво, я рассеянным взглядом окинул зал ожидания, краем глаза не упуская из виду телеобъектив камеры наблюдения в углу под потолком. Медленно поворачиваясь, камера пару раз прошлась по мне, но и не подумала задержаться. А вот это уже плохо. Если бы в прошлый раз интерес ко мне проявила местная служба безопасности, то снимки моей личности хранились бы в памяти системы и камера на мне непременно бы остановилась. Абы да кабы… Значит, мной интересовалась служба стабилизации, а это значительно хуже. Чего им надо? Неужели встреченный мною в казино блюститель стабильности настолько злопамятен, что глаз с меня спускать не будет? Было бы из-за чего проявлять злопамятность, в принципе я ничего обидного не сказал…
Кто-то затеребил штанину, я посмотрел под столик и увидел потешного рыже-серо-белого котенка, требовательно заглядывающего мне в глаза. Наверное, хозяевам запретили брать на борт животное, и им пришлось оставить котенка в аэропорту. Не повезло бедолаге, несмотря на счастливый трехцветный окрас. Я бросил на пол кусочек ветчины, котенок ее мгновенно проглотил, но больше выпрашивать не стал, а. направился к следующему столику и принялся теребить за брюки очередного посетителя кафетерия. Может, и бросили хозяева, но котенок обжился и теперь по-свойски обходил пассажиров, собирая с них дань в духе времени. Этакий кошачий рэкетир. Хорошо, если бы мной интересовался только котенок…
Я снова обвел зал ожидания взглядом, нашел одного пассажира со слабым мерцанием флуктуационного следа и, приглядевшись, едва не поперхнулся бутербродом. Это был тот самый таймстебль из казино. Легок на помине!
Таймстебль сидел на диване и делал вид, что читает газету. Как же, так я и поверил, что читает! Смотрит на нее и слюнки глотает, что не может съесть у всех на виду. Не прав я был, когда утверждал, что постантов в прошлом нечем заинтересовать. Их желудки прекрасно переваривают щелоченную целлюлозу, и газеты для них почти как для обычных людей шоколадки — вкуснее ржавой плесени. В наше время они книжные фонды всех библиотек подчистую съели. Кто бы из местных мог подумать, что на смену Homo sapiens  придет не предрекаемый высокогуманный Homo novas, а такой вот Postantropos? 
Я машинально жевал бутерброд, запивал «Баварским» пивом и пытался осмыслить ситуацию. Можно встать и уйти, но проблемы это не решит. Если блюститель стабильности прицепился именно ко мне, так просто от него не отделаешься. Проблему надо решать, и иного способа, кроме как идти напролом, я не видел. Беда только в том, что Александр Македонский разрубил гордиев узел выверенным ударом, а у славян, когда рубят лес, щепки летят. Как бы дров не наломать…
Допив пиво, я встал из-за стола, решительным шагом подошел к блюстителю стабильности и сел рядом.
— Топрый тень, — сказал я. Хотел сказать твердо, на чистом русском языке, но внедренная в сознание лингвистическая программа выдала фразу с американским акцентом. Еще одна накладка: не готовился я к беседе с таймстеблем — готовился к другому.
Блюститель стабильности оторвался от газеты, повернул голову и окинул меня равнодушным взглядом. Глаза у него были темные, тускло-зелено го цвета, почти как вчерашняя гадость из стакана в баре казино.
— Здравствуйте, — бесцветным голосом сказал он. — Мы знакомы?
— А как ше! — заверил я. — Фот уше дискретные сутки. Или пят лет тому фперет опшехо фремени.
— Не путайте свое дискретное время с моим, — сухо заметил таймстебль. — Я вас не знаю.
В отличие от встречи в баре казино, сейчас он обращался ко мне на «вы», мертвые глаза цвета тины, ничего, кроме безразличия, не выражали, но я ему не верил.
— Тохта тафайте снакомитца, — пошел я напролом. — Тэотор Смит.
Я специально назвал нынешнее американское имя и, кажется, не ошибся. В тусклых зрачках таймстебля мигнуло что-то ироническое, и я понял, что ему известно и мое русское, и настоящее имя. Зачем он тогда ваньку валяет?
— Здесь  или там? —  прищурившись, поинтересовался он и мгновенно разрушил мою версию. Ирония могла относиться исключительно к именам, а не к тому, что он их знал.
— Тут.
— Тут я Игорь Анатольевич Воронцов, — кивнув, представился таймстебль. — У вас, пиллиджер, какие-то проблемы, если обращаетесь к блюстителю стабильности?
— Моя проплема — это фы.
— В каком смысле? — подняв бровь, холодно поинтересовался он.
— Сатшем фы са мной слетите? Неушели в самом теле настолько слопамятны? Фаша оппита на меня в касино не стоит и выетенохо яйтса!
Воронцов помрачнел, аккуратно сложил газету и сунул ее в карман пиджака. Только сейчас я обратил внимание, что на таймстебле тот же костюм, в котором он был в моем дискретном вчера в казино. За пять лет костюм никак не мог так хорошо сохраниться.
— Вот что, пиллиджер, — сухо сказал он, вставая с дивана, — не знаю, что за беседа произойдет между нами в будущем, но если вы и впредь будете приставать ко мне с некорректными вопросами, то плотную опеку я вам гарантирую. — Он наклонился ко мне и заглянул в глаза. Его неподвижные тусклые зрачки не сулили ничего хорошего. — Надеюсь, вам не нужно объяснять, во что это может вылиться?
Похолодев, я кивнул.
— Вот и славненько… — Таймстебль выпрямился, повертел головой, прислушиваясь к информации диктора аэропорта из репродуктора. — Кстати, ваш рейс, — заметил он и неторопливо побрел из зала ожидания, шаркая подошвами по полу.
«Чтоб ты подавился газетой, когда будешь ее жевать!» — вертелось на языке, но я ничего не сказал. И без того дров наломал… Весь наш разговор был сплошной интермедией. Откуда таймстеблю Воронцову известно, каким рейсом и куда я лечу? Нет, ребята из службы стабилизации, шалите, что-то вы вокруг меня плетете… Но почему именно вокруг меня, мало других пиллиджеров? Я тоже хочу жить как все — спокойно, в свое удовольствие, не преступая закон. Таких пиллиджеров, как я, в пример нужно ставить, а не держать под колпаком.
Голос диктора из репродуктора объявил, что продолжается регистрация на рейс «Москва — Нью-Йорк», но я и не подумал сдвинуться с места. Может, отказаться от акции? И там  плохо, и тут  несладко… И только когда из репродуктора донеслось сообщение, что регистрация на мой рейс заканчивается и начинается посадка, я встал и побрел к стойке регистрации. А что я мог поделать? Чтобы жить, нужны деньги, а чтобы иметь деньги, нужно их зарабатывать. Любым путем. Вот я и плету сети, ловлю в них своих «мушек», а кто-то плетет сети, чтобы охотиться на меня. Все мы этакие пауки в банке, огромной банке под названием Земля.
В сумрачном настроении я прошел регистрацию, таможенный досмотр, сел в самолет. К счастью, салон в самолете оказался полупустой, соседей у меня не было, и никто не докучал разговорами.
Когда мы взлетели, стюардесса стала предлагать напитки. Вначале я хотел отказаться, но передумал и заказал «Баварское» пиво. Стюардесса принесла банку, я открыл ее, отпил и поморщился. Пиво было настоящим немецким, но куда ему до «Баварского» пива фирмы «Сармат»! Говорят, что в Средние века в Германии качество пива проверяли усаживая пивовара в кожаных штанах в лужу пива на скамье. Если через полчаса пивовар вставал вместе со скамьей — пиво удалось. Я же оцениваю качество пива не штанами, а на вкус, и по этому показателю настоящему баварскому далеко до пива фирмы «Сармат». Могут все-таки славяне что-то делать…
Я вернул пиво стюардессе, отказался от других напитков и решил поспать. Что у меня хорошо получается, так спать по заказу — от и до. Сказал себе: «Спать» — и сплю сколько нужно, а просыпаюсь точно по заказанному времени благодаря прекрасно настроенному биологическому хронометру. Да и чем мне сейчас заниматься? Вылетел в пятнадцать часов по московскому времени, а приземлюсь в шестнадцать часов по нью-йоркскому. Тоже своего рода путешествие во времени, только девять часов полета девать некуда. А так, как говорится, утро вечера мудренее… Быть может, после сна настроение улучшится.
Весь полет я проспал, но когда перед посадкой проснулся, настроение нисколько не улучшилось. В том же мрачном настроении я взял в аэропорту такси и поехал в четырехзвездочный отель «Виржиния», номер в котором забронировал из Москвы. Если я американец и у меня виржинский выговор,  надо быть патриотом. Любят американцы патриотизмом бравировать, хлебом не корми.
Миновав швейцара, я вошел в обширный холл отеля и направился к стойке администратора. И обстановка, и администратор, плотный мужчина среднего роста, в темном костюме, были мне знакомы по информации вариатора.
— Добрый день, — поздоровался я, поставил на пол кейс и прижал его ногой к стойке.
— Добрый день, сэр, — кивнул администратор. — Желаете у нас остановиться?
— Да. У меня забронирован номер. Тэдди Смит из Виржинии.
— Минутку, сэр. — Он склонился к компьютеру, и я прочитал на визитке, приколотой к лацкану пиджака «Берни Кэшью, администратор». — Из Виржинии, говорите? Вы патриот…
В отличие от меня выговор у него был чисто нью-йоркский, но слово «патриот» он произнес с таким значением, будто иного от добропорядочного гражданина и не ожидал. На что я и рассчитывал.
— Добрый день, Берни! — услышал я из-за спины.
Администратор поднял голову, посмотрел и расплылся в радушной улыбке.
— Мое почтение, сэр Джефри!
Я принципиально не обернулся.
— Извините, — сказал мне администратор, — вас сейчас обслужат. — Он повернулся к девушке, стоявшей рядом за стойкой, и попросил: — Салли, обслужи клиента. Извините, — еще раз сказал мне и отошел в сторону к некоему сэру Джефри.
А вот такой вероятности мне вариатор не выдавал. Впрочем, я не обсчитывал на вариаторе возможные ситуации в холле отеля: увидел, что регистрация пройдет без флуктуаций, и не стал рассматривать варианты.
Девушка села к компьютеру.
— Добрый день, сэр.
— Уже не очень, — спесиво буркнул я, кивнув в сторону отошедшего администратора.
— Приносим извинения за заминку, сэр, — корректно сказала девушка, — но сэр Джефри наш постоянный клиент. Я вас быстро обслужу.
Сбоку доносился оживленный разговор между администратором и постоянным клиентом отеля. Сэр Джефри говорил на правильном английском языке, и сразу становилось понятно, что гость с туманного Альбиона. А некоторая сухость в речи заставляла предполагать, что обращение к нему «сэр» не просто вежливая форма, а титул.
Салли глянула на дисплей компьютера.
— Тедди Смит?
— Да, — кивнул я и невольно улыбнулся. К блузке девушки была приколота визитка с надписью «Салли Гудмэн, портье», Любопытные фамилии встречаются у американцев: Гудмэн — хороший мужчина. Где-то я читал, что имена и фамилии влияют на сексуальную ориентацию человека. Салли была симпатичной девушкой с аккуратной прической, серыми глазами, вздернутым носиком, губками бантиком, и в то, что она могла оказаться «хорошим мужиком», верилось с трудом. А там — черт его знает…
— Тедди Смит, — прочитала портье с дисплея, — заказ на одноместный номер с двадцать пятого числа, оплачено за трое суток. Верно?
— Верно.
Оплату я произвел заранее по электронному счету.
— Номер пятьсот три, северная сторона, как вы просили, — сказала она и протянула карточку магнитного ключа от номера. — Пятый этаж.
— Спасибо.
— Всего вам доброго, — напутствовала портье.
Я отвернулся от стойки и наконец-то прошелся взглядом по таинственному сэру Джефри, внесшему коррективы в предсказанную вариатором реальность. Это был молодой, высокий, с волевым лицом гол-ливудской кинозвезды белокурый мужчина в безукоризненно сшитом сером костюме. Как я и предполагал, вокруг его фигуры мерцала аура флуктуационного следа. А кто еще мог изменить предсказанную вариатором реальность? Только хронер.
Подхватив с пола кейс, я направился к лифту. Судя по здоровому цвету лица, сэр Джефри никак не мог быть постантом, а значит, и агентом службы стабилизации. Выходит, он такой же, как я, пиллиджер. Конкурент. И место работы у нас совпадает. Что ж, посмотрим, кто кого. С его броской внешности нелегко заниматься нашим ремеслом.
Лифтер распахнул передо мной двери лифта и вошел следом. И вдруг догадка обожгла меня ледяным холодом.. Если вокруг меня вертятся блюстители стабильности, то не означает ли это, что мы с сэром Джефри схлестнемся во время акции?! И схлестнемся так, что…
— Сэр? — вежливо поинтересовался лифтер.
— Что? — раздраженно буркнул я.
— Какой этаж, сэр?
— Пятый… — тяжело вздохнул я. Перспектива предстоящей акции представлялась мне в отнюдь не розовом свете.
Номер, на удивление, оказался весьма приличным. Не «Хилтон», конечно, но и не московская гостиница. В Москве такой номер и в пятизвездочном отеле редко встретишь, да и сдерут за него втридорога — на себе испытал «прелести» московской гостиничной жизни, не доверяя рекомендации службы стабилизации по поселению в квартире сталинского небоскреба.
Но сейчас мне было не до комфортабельности нью-йоркского отеля. Весь вечер и половину ночи я перебирал на вариаторе всевозможные ситуации, в которые мог попасть во время акции, но ни в одной из них не обнаружил следов сэра Джефри. В принципе вариатор показывал реальные события, и, только когда я вносил в него те или иные коррективы со своим участием, он демонстрировал возможные варианты реальности. Грубо говоря, решалось уравнение с одним неизвестным (в роли которого выступал я), и, в зависимости от моих действий, прогнозировалось поведение местных. Уравнение с двумя неизвестными (со мной и еще одним хронером) вариатор мог решать только в том случае, если был напрямую подключен к вариатору второго хронера. И все же действия второго хронера можно засечь, так как любая подготовка акции на вариаторе оставляет флуктуационный след изменения реальности, что сказывается на погрешности вычислений, если аналогичную работу с данной реальностью надумает провести еще один хронер. В моих же проработках погрешность была в пределах нормы.
Из моего полуночного бдения напрашивались следующие выводы:

1. Сэр Джефри еще не проводил обсчет реальностей своей акции.
2. Акция сэра Джефри не совпадает с моей по времени.
3. Акция сэра Джефри не совпадает с моей по месту действия.
4. Свою акцию сэр Джефри собирается проводить в качестве инертного наблюдателя.

Однако тщательный анализ моих выводов поставил меня в тупик.
Первый пункт отпадал по следующим причинам: скрупулезный обсчет реальностей акции требует нескольких недель, если не месяцев, а до События осталось две с половиной недели. Ни один уважающий себя пиллиджер не позволит себе прибыть к месту проведения акции без вариативной подготовки. Идти «на арапа» в хроноакции могут только дремучие люди, а сэр Джефри не производил впечатления лоха. Отнюдь. Деньги у него имелись, и немалые, если он мог себе позволить быть завсегдатаем отеля.
Второй пункт не выдерживал критики, так как Событие, ради которого я сюда прибыл, оставляет для акции не более часа и не пересечься с другим пиллиджером во времени мы никак не могли.
Третий пункт также был весьма сомнителен. Если бы какой-нибудь местный каким-то образом узнал о Событии и действовал бы без джампа, он мог обогатиться миллионами, если не миллиардами долларов. В отличие от местного, пиллиджер, к сожалению, может брать только те деньги, которые не приведут кфлуктуационному сдвигу реальности. Таких денег, вычисленных мной на вариаторе, насчитывалось около ста пятидесяти тысяч, из которых моя добыча составляла сто тридцать. Оставшиеся двадцать тысяч я предпочел не брать, так как для этого требовалось быть в одно и то же время в двух, а то и трех близких друг к другу местах. Рассчитать временную петлю практически невозможно, и последствия, если решиться на нее, непредсказуемы. Лучше довольствоваться частью и не жадничать, чтобы не подавиться. Береженого и Бог бережет. Вряд ли сэр Джефри нацелился на оставшиеся тридцать тысяч — слишком маленькая сумма для пиллиджера. К тому же тогда наши пути обязательно пересеклись бы во времени, что непременно, согласно пункту второму, отразилось бы на погрешности моих расчетов.
Оставался четвертый пункт, весьма нелепый для хронера. Зачем, спрашивается, хронеру инертно наблюдать за Событием? Дивидендов это не приносит, на что же он тогда здесь  живет? Инертно наблюдают за событиями только блюстители стабильности, но они все постанты, а сэр Джефри ярко выраженный реликт. Или служба стабилизации наняла его в качестве агента, чтобы следить за мной? Это что еще за инспекция? Я о такой не слыхал…
Было еще одно предположение, но я его даже не стал вносить в перечень рассматриваемых вопросов. Когда Гудков открыл принцип перемещения во времени и испытал первую установку на практике, никакой службы стабилизации не было. Точное время создания службы стабилизации не известно, но, думаю, лет пятьдесят, как минимум, совершались не подконтрольные никому перемещения. Быть может, сэр Джефри из тех самых времен? В пользу такой гипотезы вроде бы свидетельствует его не в пример здоровый для реликта внешний вид… В то же время служба стабилизации должна знать наперечет все перемещения «диких» хронеров прошлого и держать их под неусыпным контролем. Естественно, я не могу обсчитать поведение «дикого» хронера, равно как и обычного, и здесь остается только надеяться, что служба стабилизации не спит, не дремлет, и мне ничего не грозит.
Так и не придя ни к какому выводу, я отодвинул в сторону вариатор и откинулся на спинку кресла. Третий час ночи. Выверенный на вариаторе по минутам и действиям распорядок полетел к чертовой матери. В восемь часов вечера я должен был поужинать в ресторане и сейчас спать младенческим сном, чтобы с утра, свежим и бодрым, приступить к работе.
Недосып для меня серьезной роли не играл — достаточно выспался в самолете, а поесть не мешало. Я снова пододвинул к себе вариатор, задал координаты гостиничного ресторана, нынешнее время и с удовольствием узнал, что ресторан работает круглосуточно. Обсчет на вариаторе заказа ужина в номер показал, что флуктуаций в связи с этим не намечается, за исключением заказа супа из акульих плавников. И в мыслях не было заказывать суп из акульих плавников, поэтому я не стал проверять, что могло бы случиться. Всего не объять, да и ни к чему. Когда приходится жить, контролируя каждое движение, слишком накладно интересоваться, что произойдет, если сделаешь шаг в сторону. Такие мелочи следует просчитывать в акции, когда шаг в сторону может получиться непроизвольным.
Позвонив в ресторан, я заказал две телячьи отбивные, овощной салат и минеральную воду. Услышав, что поздний ужин доставят через полчаса, я положил трубку, разделся и принял контрастный душ.
Посыльный доставил обед ровно через полчаса, немного удивился, что я в номере один, но ничего по этому поводу не сказал. Я расплатился, дав, как и рекомендовал вариатор, в меру шедрые чаевые, выпроводил посыльного и сел ужинать.
Не перестаю восхищаться местной кухней. Отбивные были теплыми, сочными, овощи в салате свежими, хрустящими, с неповторимым вкусом живой растительности. Такое может понять только человек, который все детство и юность глотал жиденькую похлебку из переваренного мутагенного лишайника.
Когда я голоден и ем в одиночестве, во мне просыпается неуемная жадность. Ужин я проглотил в одно мгновение, естественно, не насытился, но в еде стараюсь себя ограничивать. Обрастать жирком при моей работе — непозволительная роскошь. Пиллиджер, который утратил сноровку, растолстел, стал неповоротлив, приобрел одышку, уже не пиллиджер. Надо, надо приучать себя есть медленно и понемногу, хотя я не уверен, что у меня это когда-нибудь получится. До конца жизни не утрачу жадности к еде. Любой реликт со мной согласится.
Я настолько потерял контроль над собой, что чуть не вылизал все тарелки, но вовремя спохватился. Стоит расслабиться один раз в одиночестве, как это может повториться на людях. И все же маленькую слабость я себе позволил, кусочком хлеба вымакав досуха соус. Добрая тут еда.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Проснулся я точно в половине восьмого по биологическому хронометру. Принял душ, побрился, оделся, взял кейс и вышел из номера ровно в восемь ноль две, ни на йоту не отступая от рекомендаций вариатора. График есть график. Неукоснительное соблюдение графика во время акции — основа благополучия пиллиджера.
Закрывая двери номера, я загадал: если не встречу сэра Джефри, все пройдет как по писаному. А если встречу… Черт, а если встречу?! Об отмене акции не может идти речи. И не только потому, что затратил па ее подготовку два с половиной месяца, днями и ночами скрупулезно обсчитывая вероятности. Наиболее весомым аргументом было то, что моих финансов, по самым радужным подсчетам, хватило бы месяца на два, а за это время разработать новую  акцию практически невозможно. Если же попытаться, то все равно всех нюансов не учтешь, и это почти то же самое, что идти на акцию совсем без проработки вероятностей. И где гарантия, что в следующей акции рядом со мной не окажется еще один конкурент или инспектор службы стабилизации? То-то и оно…
Спускаясь на лифте, я заметил, что верхняя пуговичка на кителе лифтера болтается на ниточке, но ничего не сказал. Что можно сказать, если в настоящей реальности меня рядом не было? Пока все шло, как и предсказывал вариатор, и незачем дестабилизировать сущность.
В холле тоже ничего не изменилось по сравнению с версией вариатора. Портье Салли разговаривала по телефону, администратор Бэрни что-то объяснял симпатичной девушке из триста третьего номера. Никоим образом ни администратор, ни молодая постоялица отеля, ни их разговор меня не касались, поэтому содержание разговора выветрилось из памяти, и осталось только знание, что девушка из триста третьего номера. Бесполезное знание, но памяти не прикажешь. Пара постояльцев, степенно беседуя, сидели на диване, пили кофе. Еще один сидел в кресле у окна, читал газету. За прилавком сувенирного киоска скучала продавщица. Сэра Джэфри нигде не было. И к лучшему.
«Если сейчас откроется входная дверь, — загадал я, — и войдут…»
Входная дверь распахнулась, пропуская носильщика с двумя объемными чемоданами. За ним показалась пожилая чета туристов. На властном лице жены застыла гримаса вечного недовольства, фигура мужа выражала беспредельную покорность судьбе. Женщина спесивым взглядом окинула холл и не заметила, как зацепилась полой жакета за ручку двери.
— Эндрю! — во весь голос возмутилась она, оборачиваясь к мужу. — Что ты меня дергаешь! Вечно ты со своими шуточками!
— Дорогая, это не я, — с обреченным спокойствием пояснил муж, отцепляя полу жакета.
Администратор Бэрни прервал объяснения, посмотрел на шум, понимающе улыбнулся и снова повернулся к девушке.
Я тоже улыбнулся и, обойдя пожилую чету, направился к выходу. Пока никаких отклонений в версии не наблюдалось. Хорошо бы все шло так до самого конца акции.
— Доброе утро, сэр, — приветствовал меня на ступеньках швейцар.
— Доброе утро, э… — Я посмотрел на визитку швейцара. — Том.
— Решили посмотреть достопримечательности города? — поинтересовался он. По висевшему у меня на груди фотоаппарату швейцар определил меня в туристы, и кейс в моих руках не поколебал его уверенности. — Такси? — предложил он.
— Нет, спасибо, пройдусь пешком.
Знал бы швейцар, что это за «фотоаппарат»…
— Удачной прогулки.
— Благодарю.
Происходившее вокруг по-прежнему ни на йоту не отклонялось от версии.
В кафе за углом я сел у окна, заказал лазанью и кофе. Официантка принесла лазанью, начала наливать кофе. Лицо у официантки было хмурым из-за утренней ссоры с мужем, и я, чтобы не нарваться на остатки ее раздражения, перевел взгляд за окно.
По тротуару шла не в меру полная негритянка в неприлично обтягивающем летнем платье и туфлях на высоких каблуках. Двое мальчишек пробежали мимо, толкнули ее, она оступилась, подвернула ногу и сломала каблук.
— Нечего с такой фигурой надевать туфли на высоких каблуках, — фыркнула официантка.
Я молча расплатился, и официантка, демонстрируя, с какой фигурой и как надо ходить на высоких каблуках, направилась к стойке. Но не успела сделать и трёх шагов, как нога у нее тоже подвернулась. К счастью, каблук она не сломала.
— Не будешь в следующий раз злословить! — заменил из-за соседнего столика латиноамериканец в рабочей спецовке.
Официантка растерянно оглянулась, не нашла, что ответить, и, прихрамывая, скрылась в подсобном помещении.
Я улыбнулся — все шло своим чередом, не отклоняясь от версии вариатора, — и не спеша принялся за лазанью. В медленном пережевывании пищи есть свои прелести — чувствуешь вкус еды, аромат приправ. Сибаритом мне не стать, но, надеюсь, именно это научит не глотать пищу по-звериному, а степенно вкушать. По крайней мере, выделяться не буду.
Весь путь к Всемирному торговому центру я проделал пешком, отмечая мелкие детали, совпадающие с версией вариатора. Проходя мимо отеля «Hilton Millennium», останавливаться в котором мне категорически не рекомендовал вариатор, я спрятал под полу пиджака нуль-таймер, стилизованный под фотоаппарат, и точно в девять часов вошел в холл южной башни. Лифтом поднялся на восемьдесят седьмой этаж, прошел коридором в сторону кафетерия и свернул в туалет. Здесь я занял вторую от двери кабинку, закрылся, вынул из кармана джамп и выставил дату; «11 сентября 2001 года, 08 часов 40 минут». Затем, памятуя, что было в прошлый раз, открыл на двери щеколду и нажал «Старт».
В точке прибытия по причине раннего времени никого не оказалось. Тем не менее я, выйдя из кабинки, помыл руки и высушил их под электрополотенцем. Это заняло две минуты. Затем я вышел в коридор и спустился по лестнице на восемьдесят шестой этаж. Это заняло еще две минуты. Перед дверью я задержался и посмотрел на часы. Восемь часов сорок четыре минуты. В семь часов пятьдесят пять минут пассажирский лайнер «Boeing-737» авиакомпании «American Airlines» поднялся в воздух из аэропорта Бостона и через две минуты должен был прибыть в пункт назначения.
Я открыл дверь, вышел в коридор восемьдесят шестого этажа и свернул налево к стеклянной перегородке, за которой располагалась фирма «Chemical Technology, Ltd. » Сквозь матовое стекло просматривалась буйная зелень тропической растительности, отчего создавалось впечатление, что за перегородкой находится дендрарий, а не коммерческая фирма, занимающаяся сбытом химических реактивов. Кадки с пальмами и лианами находились только у входа, а дальше располагался большой зал, где, сидя за столами с компьютерами, трудились около двух десятков сотрудников фирмы. У входа в зал за высокой стойкой сидела миловидная секретарша Таня Хэлтон. Из версии вариатора я знал ее имя, знал, что не только русских, но и славян в ее роду не было, но в данной ситуации это не имело никакого значения.
— Доброе утро, сэр, — поздоровалась она, как только я вошел в стеклянную дверь. — Вы к кому?
— Доброе утро, — кивнул я и подошел к стойке, В реальности она оказалась еще симпатичнее, чем на экране вариатора — вздернутый носик, милая россыпь веснушек, выразительные карие глаза. — У меня назначена встреча с…
Я перевел взгляд за спину секретарши на окно, округлил глаза и сделал вид, что осекся. Уловка сработала. Таня Хэлтон повернулась, и ее лицо вытянулось от ужаса.
«Boeing-737», который должен был совершать перелет из Бостона в Лос-Анджелес, прибывал к месту своего последнего назначения. Тенью скользнув за окном, он врезался в соседнюю башню Всемирного торгового центра. Пол под ногами дрогнул, донесся приглушенный звукоизоляцией стен грохот близкого взрыва., по толстым стеклам окон забарабанили мелкие осколки бетона.
Служащие фирмы повскакивали с мест и бросились к окнам. Никому до меня больше не было дела.
«Не будь меня, Таня, — про себя сказал я в спину секретарше, — тебе не довелось бы воочию увидеть катастрофу. Но это единственное, что я могу тебе предложить».
Никому из фирмы «Chemical Technology, Ltd. » уцелеть не удастся, так как в восемь часов пятнадцать минут из того же Бостона рейсом в тот же Лос-Анджелес поднялся «Boeing-767» авиакомпании «United Airlines», конечным пунктом назначения которого будет южная башня Всемирного торгового центра. И через семнадцать минут рандеву состоится.
Я не имел права никому помогать, никого жалеть. Никому помогать я не собирался, а вот с жалостью получалось сложнее. Мне было жаль миловидную секретаршу с русским именем, и здесь я ничего поделать не мог.
Пользуясь тем, что на меня никто не обращает внимания, я расстегнул пиджак, выставил на нуль-таймере экспозицию в один час пятнадцать минут, прошел через зал и открыл дверь в кабинет управляющего фирмой Джеральда Тамта. Его имя я тоже знал, и это тоже не имело никакого значения, но управляющего Тамта, в отличие от секретарши Тани, мне нисколько не было жаль.
Тамт стоял у окна и во все глаза смотрел на клубы дыма, вырывающиеся из горизонтальной прорехи в соседнем здании-близнеце. Он услышал, как за спиной открылась дверь, но не обернулся. Наверное, подумал, что вошел кто-то из сослуживцев.
— Ужас! — сказал он треснутым голосом. — Нет, вы посмотрите, какой ужас!
— Да, — согласился я. — Ужас. То ли еще будет.
Тамт повернулся.
— А вы… Вы кто?
— Фотограф, — нисколько не смущаясь, заявил я и, взявшись за нуль-таймер, цинично добавил: — Разрешите запечатлеть вас на фоне самого дерзкого террористического акта начала третьего тысячелетия?
— Что?! — опешил Тамт. — Да вы… вы…
Я щелкнул нуль-таймером, и управляющий застыл с открытым ртом и выпученными глазами у окна, за которым щерилась безобразной улыбкой пробоины северная башня Всемирного торгового центра. В реальности Джеральд Тамт должен был погибнуть при обрушении лестничного пролета десятью этажами ниже, когда он, набив карманы пачками долларов из сейфа, попытается спуститься по лестнице. Костюм вместе с долларами сгорит, а обгоревший труп будет раздроблен обломками здания во время падения южной башни. Теперь же Джеральд Тамт погибнет здесь, поскольку, когда экспозиция закончится и он сможет двигаться, до обрушения здания останется около трех минут. Его костюм, не отягощенный пачками долларов, не сгорит, но труп постигнет та же участь, и перемена места гибели управляющего никак не скажется на течении всемирной истории.
Дверь изнутри я запирать не стал (в оставшееся до катастрофы время в кабинет никто и не подумает заглянуть), подошел к обездвиженному Тамту и вынул из его кармана ключ. Вставил ключ в сейф, набрал кодовое слово и открыл дверцу.
Когда видишь штабеля пачек долларов на экране вариатора, это не производит того впечатления, как воочию. Не знаю точно, сколько здесь было наличности, но никак не меньше пяти миллионов. Однако «моих» денег всего пять пачек. Тех, которые должны были сгореть вместе с Тамтом. Остальные, рухнув с восемьдесят шестого этажа в закрытом сейфе, уцелеют, будут найдены во время разбора завалов и возвращены фирме «Chemical Technology, Ltd. ».
Я с пренебрежением посмотрел на управляющего, Странный тип — имея такую должность, годовой оклад в полмиллиона долларов, покусился на какие-то пятьдесят тысяч. Свое месячное жалование. Нет предела человеческой алчности, Впрочем, вместе с деньгами он прихватил из сейфа еще и мешочек с бриллиантами, а это уже совсем другое дело.
Открыв кейс, я достал хроносканер и сканировал пачки долларов. Только у пяти пачек отсутствовал флуктуационный след, их я и бросил в кейс. Флуктуационный след отсутствовал и у фланелевого мешочка с бриллиантами, так как в реальности они сгорели вместе с трупом Тамта. Я взял мешочек, раскрыл, посмотрел. Все бриллианты были чистой воды, каждый не менее десяти каратов, и, если высыпать их на руку, они не уместились бы в горсти. Громадное состояние. Я бы мог бросить работу пиллиджера и безбедно прожить оставшуюся жизнь, если бы не одно «но». Сейчас бриллианты не «фонят», но, когда я попытаюсь их продать, засветятся настолько ярко, что на флуктуационный свет, как мухи на дерьмо, слетятся блюстители стабильности. Ни эти бриллианты, ни двенадцать тонн золота, похороненные под обломками башен-близнецов, мне не по зубам. Мой улов — исключительно сгоревшие банкноты; они не только не пахнут, но и не светятся.
Я запер сейф и бросил ключ в мусорную корзину. Если бы ключ остался в скважине, Тамп успел бы открыть сейф, и тогда миллионы долларов превратились бы в прах, вызвав флуктуацию шестого порядка. Как, однако, много условностей нужно соблюсти, чтобы не вызвать флуктуацию времени и не быть подвергнутым вытирке. И ошибиться при этом нельзя, так как, совершая петлю во времени, чтобы исправить ошибку, ты встретишься сам с собой, что может вызвать хронологический разлом и самопроизвольную вытирку без какой-нибудь помощи службы стабилизации. Очень непросто жить здесь  пиллиджеру, но там  реликту еще горше.
Подбросив на руке мешочек с бриллиантами, я покосился на застывшего в межвременье Тамта — откуда в сейфе фирмы, занимающейся сбытом химических реактивов, бриллианты? Или это побочный бизнес управляющего? Чем больше денег имеет человек, тем больше ему хочется. С другой стороны, кому-кому, но не мне упрекать Тамта в махинациях. Займись-ка своим делом, пиллиджер, и не суй нос в чужие дела. Нечего завидовать чужим деньгам, тем более в данной обстановке. Удача Тамта закончилась, а свою упускать нельзя.
Яположил мешочек с бриллиантами на журнальный столик в углу, где им суждено превратиться в крошево от удара бетонного перекрытия, и подошел к двери, из-за которой доносился гул возбужденных голосов. Служащим фирмы было не до работы: они оживленно обсуждали катастрофу. Дурашки, бежать надо, а не лясы точить…
По версии вариатора рекомендовалось переждать восемнадцать минут, но я ждать не захотел. Достал джамп, выставил время на пятнадцать минут вперед и прыгнул.
Как всегда во время прыжка в глазах мигнуло и вокруг вроде бы ничего не изменилось. Все тем же застывшим изваянием стоял у стола управляющий Тамт, за окном дымила проломом северная башня Всемирного торгового центра, но где-то на уровне подкорки гнездилась уверенность, что между тем, что было в кабинете пятнадцать минут назад, и тем, что предстало перед глазами, есть небольшая разница. И дело не в том, что дым из северной башни стал гуще, а голоса за дверью глуше и менее возбужденными. Атавистическим животным чувством, оставшимся в каждом человеке с тех времен, когда люди жили в пещерах и, благодаря обостренному чувству страха, улавливали присутствие поблизости хищников, я ощутил, что в мое отсутствие в кабинете что-то изменилось. Будто кто-то побывал здесь и оставил после себя неуловимый, на пределе обоняния, след, сродни запаху духов или табачного дыма, хотя по данным вариатора сюда никто не должен был войти. Черт меня дернул совершить прыжок, не должен я был этого делать по версии вариатора…
Я еще раз прошелся взглядом по кабинету, мельком задержавшись на застывшем статуей Тамте. «Не любят тебя подчиненные, — мимоходом констатировал я, — никто и не подумал заглянуть в кабинет, чтобы переброситься с шефом парой слов по поводу катастрофы».
Ничего подозрительного я не обнаружил, но ощущение перемены только усилилось. Подсознание уловило изменение, но ни зрительный нерв, ни обоняние, ни слух аналогий не подсказывало. И все же память говорила, что разгадка где-то рядом, стоит только напрячься…
Пол под ногами дрогнул, грохот взрыва тампонами заложил уши. Лайнер авиакомпании «United Airlines» врезался в южную башню Всемирного торгового центра.
Со стены кабинета сорвался эстамп, упал в кресло и острым краем распорол кожаную обивку. Тамт пошатнулся и каменной статуей завалился на стол, сметая на пол бумаги и канцелярские принадлежности. Теперь изменений в кабинете точно не обнаружишь, да и некогда.
За дверью на мгновение воцарилась тишина, которая тут же взорвалась дикими криками, топотом ног. рокотом сдвигаемых в панике столов, звоном бьющегося стекла. Поздно спохватились, поздно, раньше надо было бежать… Оказывается, поговорка «пока гром не грянет, мужик не перекрестится», верна не только для русских.
Я выждал пару минут, пока за дверью не стихло, и вышел из кабинета. Рабочий зал фирмы «Chemical Technology, Ltd. » напоминал пресловутую посудную лавку после посещения ее слоном. Перевернутые столы, стулья, кресла, битые дисплеи компьютеров. Пол устилали листы бумаги, пересыпанные стеклянным крошевом разбитой вдребезги перегородки, тропические растения были сломаны и растоптаны. Страшная сила — людская паника, пострашнее цунами. Между пятьдесят шестым и пятьдесят восьмым этажами лестничные пролеты рухнули, и толпа, напирающая сверху, начнет сбрасывать в провал людей.
Хрустя под подошвами битым стеклом, я прошел к запасной лестнице и остановился у приоткрытой двери, из-за которой тянуло дымом и животным страхом пытающихся спастись людей. Основной поток беженцев схлынул ниже, и с пятьдесят восьмого этажа доносились истошные крики.
«Ещё полминуты… — подумал я, выглядывая в щель на лестничную площадку. — Ага, вот…»
Сверху послышался топот, и на лестничном пролёте показался грузный негр в спецовке уборщика. Бежал он со сто второго этажа, бег по лестнице давался ему плохо, он тяжело, с одышкой, дышал, пот градом катился с лица.
Я подождал, пока он не скатился на площадку, затем распахнул дверь, схватил уборщика за спецовку и, подставив ногу, изо всей силы рванул на себя. И когда он кубарем полетел в коридор, ударил его по шее ребром ладони.
Уборщик сдавленно икнул и ничком рухнул на пол. От падения его туши пол дрогнул так, будто в здание врезался еще один самолет. Если не «boeing», то легкомоторная «Cessna».
«Люди гибнут за металл…» — отстраненно пронеслось в голове. За металл либо его производные. И сколько человечеству суждено жить на Земле, ничего в этом мире не изменится.
Я потер ушибленную ладонь и поморщился. Б удар я вложил максимум силы и, быть может, убил уборщика, но ни для него, ни для меня это не имело никакого значения. Как и для всемирной истории, Все, кто сейчас находился в здании выше пятьдесят восьмого этажа, были обречены. Все, кроме меня.
— Извини, мы вроде бы коллеги, но тебе деньги больше не понадобятся, — сказал я, переворачивая грузное тело навзничь.
Уборщик захрипел, из уголка губ по щеке потекла струйка крови. Живой. Не взял я грех на душу, хотя при данных обстоятельствах убийство можно считать не грехом, а милосердием. И жертва меньше мучится, и у меня на душе спокойнее. Такова работа и ее издержки.
Вывернув карманы спецовки уборщика, я извлек ворох мятых ассигнаций, которые неудачливый мародер выгреб из открытого сейфа на сто втором этаже и, не считая, побросал в кейс. И без счета знал, что здесь около двадцати тысяч.
— Покойся с миром, — пожелал я распростертому телу, перешагнул через него и, не торопясь, направился к лестнице. До обрушения южной башни Всемирного торгового центра оставалось сорок минут, и спешить было некуда.
На ступеньках лестничного пролета между восемьдесят шестым и восемьдесят седьмым этажами сидела женщина со сбитой прической и в порванной юбке. Левая нога у нее была неестественно вывернута, и женщина с ужасом смотрела на нее, не решаясь притронуться.
— Помогите! — страдальческим голосом воззвала она ко мне. — Моя нога… Видите…
Я прошел мимо с каменным лицом, как будто на лестнице никого не было.
— Да что же это… Как же вы? — запричитала женщина. — Сэр, помогите! Помогите хоть кто-нибудь!
Я поднялся на восемьдесят седьмой этаж, вышел вкоридор и плотно закрыл за собой дверь. Я мог ей помочь, как помог уборщику, очистившему сейф на сто втором этаже, но в сумочке женщины был всего триста двадцать один доллар. До таких сумм я не опускался. Я мародер, но не стервятник.
И все же, когда я вошел в кабинку туалета и, не утруждая себя тем, чтобы запереться, достал из кармана джамп, на душе у меня было гадко. Издержки профессии… Будь они прокляты!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Обратный скачок в двадцать шестое августа прошёл, как всегда, без сучка, без задоринки. Пару минут я выждал в кабинке, пошуршал туалетной бумагой, спустил в унитазе воду, открыл дверцу и прошел к умывальнику, чтобы в очередной раз вымыть руки. В первое время здесь  я мыл руки с содроганием, но постепенно приучился, а душ даже начал нравиться. Там,  чем меньше моешься, тем меньше заразы к рукам пристает.
Рядом со мной мыл руки клерк из фирмы «Chemical Technology, Ltd. ». Он покосился на меня, деликатно сморщил нос и отвернулся. Я принюхался и почувствовал, что от меня пахнет гарью. Этого я не учел и на вариаторе не отрабатывал. Век живи, век учись.
Дезодорантов для одежды на полочке под зеркалом не оказалось, поэтому я взял туалетный освежитель воздуха и обрызгал пиджак. Клерк скривился и с чувством аристократического превосходства ретировался из туалета. Ишь, утонченный эстет! Видел его на экране вариатора, помню, как несся по лестнице, распихивая женщин локтями… Между прочим, чем-то на сэра Джефри похож…
Воспоминание о возможном конкуренте окончательно испортило настроение. Не встретился он мне в будущем, но это ни о чем не говорило. Сделано только полдела, окончание акции предстояло в северной башне.
Увидев мой «фотоаппарат», лифтер с подозрением окинул меня взглядом, но ничего не сказал. Если прокол с запахом дыма я не учел, то этот прокол непростителен. Прорабатывал я эту версию, но спрятать нуль-таймер под пиджак забыл. Не любят в офисных зданиях людей с фотоаппаратами, и лифтер, который, по моим сведениям, останется в живых, может меня запомнить. Как бы после одиннадцатого сентября на меня не составили фоторобот как на возможного пособника террористов.
Прятать под полу нуль-таймер было глупо — тогда точно окажусь в ориентировке ФБР, — и я отодвинулся в уголок кабины, чтобы входившие и выходившие на этажах люди меньше обращали на меня внимание. Но когда выходил из лифта на первом этаже и лифтер мог видеть только мою спину, нуль-таймер исчез под полой. Ловкость рук необходима пиллиджеру равно в той же степени, как и карманнику.
На площади перед двумя небоскребами-близнецами Всемирного торгового центра фотографировалась группа японских туристов, и я поморщился. Не учёл, что башни-небоскребы не просто офисные здания, но и достопримечательность Нью-Йорка и фотоаппарат здесь не в диковинку. Но снова выставлять напоказ нуль-таймер не стал. Всех мелочей никогда не учтешь, а береженого, как известно, и Бог бережет.
Войдя в холл северной башни, я поднялся лифтом на девяносто восьмой этаж и на всем пути никаких отклонений от версии вариатора не заметил. Все, естественно, помнить не мог, но запомнившиеся мелкие детали совпали один к одному. Споткнувшийся на ступеньках мужчина в строгом костюме и пестром галстуке, унылый лифтер с герпесом на верхней губе, шикарная блондинка, вошедшая в лифт на двадцать шестом этаже и вышедшая на сороковом. Единственным новым фактором был пряный запах её духов, но опцию запахов я на вариаторе отключил, иначе обсчет вариантов увеличивался чуть ли не втрое, в то время как особого влияния на изменение реальности запахи не оказывали. Только в случае избирательной аллергии, но вероятность такого события, к тому же влекущего за собой флуктуацию выше второго порядка, составляла одну десятимиллионную. Почти такую же вероятность имел факт моего инертного присутствия здесь.  Если учитывать столь незначительные вероятности, то надо рассчитывать каждый вдох-выдох.
В этот раз вариатор рекомендовал прыгнуть в будущее с лестничной площадки между девяносто восьмым и девяносто девятым этажами, которая на протяжении получаса будет пустой. Не лежала у меня душа к продолжению акции, так как предстояло совершить временную петлю и попасть в то же время и почти в то же место, в котором уже побывал. Когда пространственные координаты мест действия в одном временном отрезке разнесены между собой на достаточно далекое расстояние и происходящие в них события исключают взаимовлияние друг на друга, то никаких эксцессов не происходит. Но когда расстояние небольшое, тогда, как говорится, возможны варианты. В девяносто девяти случаях из ста все проходит нормально, но вот в одном случае… Между башнями-близнецами было достаточное расстояние, но… Эх, напрасно я совершил незапланированный прыжок во времени в кабинете Тамта, тогда бы никакие дурные мысли в голову не лезли. О временной петле и встречах с самим собой ходит много легенд, одна мрачнее другой, из которых самые оптимистические заканчиваются самопроизвольной вытиркой. Об иных вариантах лучше не вспоминать, и если бы на девяносто девятом этаже меня не ждали шестьдесят тысяч долларов, я бы никогда не решился. Деньги правят миром, и если хочешь жить, а не прозябать, то вынужден действовать на свой страх и риск: вариатор не обсчитывает варианты временной петли, так как самопроизвольная вытирка не вызывает флуктуационных возмущений. Наоборот, вытирка уничтожает флуктуацию вместе с объектом, способствовавшим ее образованию.
Риск — благородное дело, хотя к моей профессии слово «благородное» лепилось как к корове седло. Честнее употреблять «авось». Авось пронесет…
Я поднялся на лестничную площадку между этажами, достал джамп и набрал дату. Предстояла весьма простенькая операция на девяносто девятом этаже, и то, что это именно девяносто девятый, а не сотый этаж, вселяло некоторую надежду. Авось попаду именно в девяносто девять случаев из ста, когда ничего не происходит. Не верю в приметы, но надеяться никто не запрещает.
И все же когда нажимал кнопку «Старт», я чувствовал себя не в своей тарелке.
Предчувствие не обмануло. Мир с диким грохотом раскололся пополам, вертикальным зигзагом разделив здание и меня так, что на сетчатке глаз, как на фотопленке, сохранилась мгновенная экспозиция. Левый глаз видел лестницу, ведущую вниз, правый — лестничный пролет наверх, а между ними змеился разлом зияющей черной пустоты.
Я пошатнулся и ухватился за перила. В ушах шумело, в глазах рябило, ноги налились свинцовой тяжестью, а в памяти стояла картинка временного разлома. Все-таки не повезло. Хорошо, что живой, только в каком я виде?
В голове отстраненно пронеслось, что Гудков, разрабатывая свою теорию, понятия не имел о временных разломах. Да и о временной петле он имел весьма архаичные представления…
В носоглотке запершило от едкого дыма тлеющего пластика облицовки стен, по барабанным перепонкам ударили истошные женские крики, и я понял, что со зрением и слухом все в порядке. Ноги все ещё были ватными, но, кажется, только галлюцинацией временного разлома все и ограничилось. Авось всё-таки сработал.
Придерживаясь за перила, я побрел наверх, с трудом переставляя чугунные ноги. Задымленность была настолько плотной, что я ничего не различал в двух шагах от себя. Когда вышел в коридор девяносто девятого этажа, мимо мелькнула чья-то тень, затем еще одна. То ли кто-то метался в дыму, то ли опять галлюцинация. Дверь нужного кабинета я нашел чуть ли не на ощупь, вошел, разыскал в дыму сейф, набрал известную по версии вариатора комбинацию и принялся, не глядя, выгребать пачки долларов. Сканировать их на наличие в будущем флуктуационного следа не имело смысла: когда северная башня рухнет, сейф угодит между раскаленными металлическими балками и внутри все выгорит дотла.
Когда я выбирался обратно, то уже почти ничего не видел. Глаза слезились, в легких хрипело из-за едкого дыма и недостатка кислорода. На ступеньках я споткнулся о чье-то тело и едва удержался на ногах. А ведь было в версии это тело, но из-за передряги с временным разломом забыл обо всем. Наконец я добрался до площадки между этажами, достал джамп, выставил время и прыгнул.
На этот раз никаких эксцессов при прыжке не случилось. Не думал о них, вот и не случились. Глупое заключение, но именно из-за таких случаев начинаешь верить в приметы. Если бы, вопреки предчувствию, в первый раз не произошел временной разлом, то я о предчувствии и думать бы забыл. Но когда предчувствие оправдывается, о таком случае будешь помнить всегда.
Минуты две я откашливался и отплевывался, стоя на ступеньках. Хорошо, что лестницей практически никто не пользуется, предпочитая лифты. Странно в общем-то, что я так реагировал — атмосфера там  была немногим лучше. Отвык, что ли? Руки, костюм были перепачканы сажей, и от меня за три версты воняло пожарищем. Трубочист, да и только. В таком виде в лифт не сунешься… Все рассчитал на вариаторе, любые возможные ситуации, приводящие к флуктуации, а элементарный запах пожарища и тривиальную гарь не учел. Прокололся как последний лох.
«Люди гибнут за металл…» — снова вспомнились слова Мефистофеля, которые я, как эпитафию, произнес про себя над распростертым телом мародера-неудачника в южной башне. М-да… Сам-то чем лучше?
Я немного постоял на лестнице, прикидывая, как выбраться из ахового положения, и вспомнил, что когда бродил почти на ощупь по коридору девяносто девятого этажа, то первой дверью рядом с выходом на лестницу была дверь в туалет.
Придется ломать график отхода, но иного пути не существовало. Если в таком виде покажусь в холле и на улице, то мной могут заинтересоваться служба охраны здания и полицейские. Учитывая большую сумму в кейсе, это может привести не только к житейским неприятностям, но и к флуктуации высокого порядка.
Я поднялся по лестнице, постоял, прислушиваясь, у двери, затем выглянул в коридор и, никого не увидев, быстро юркнул в туалет.
К. моему счастью, в туалете никого не оказалось. Хорошо, что я наметил акцию на утро, когда туалетами почти никто не пользуется.
Минут двадцать я приводил костюм в порядок, оттирая сажу туалетной бумагой, и за все это время в туалет так никто и не заглянул. Повезло… К чертовой матери такое везение! Везет тем, кто круглый год на Гавайях отдыхает на собственной вилле, мне же везёт только с туалетами…
Покончив с чисткой костюма, я тщательно вымыл руки, умылся, причесался и посмотрел на себя в зеркало. Пиджак был немного помят, но на это мало кто обратит внимание. А если и обратит, то подумает о моей неряшливости, что вовсе не повод для задержания. Единственной проблемой оставался неистребимый запах гари. После влажной обработки пиджака он уменьшился, но по-прежнему ощущался. Как и в туалете южной башни, дезодорантов для одежды здесь не оказалось, на полке стоял только хвойный освежитель воздуха. Я недоверчиво повертел баллончик в руках. Запах горелого органического пластика был довольно мерзким, и как бы в смеси с хвойным освежителем воздуха не получился дикий аромат, будто кто-то под елочкой нагадил. Однако отступать было некуда, и я решительно обрызгал костюм дезодорантом. К моему удивлению, запах получился приемлемым — нечто вроде жженой хвои, но все равно лифтом я воспользоваться не рискнул.
Сомнительное удовольствие — спускаться по лестнице с девяносто девятого этажа, но все же лучше, чем подниматься. Это утешало, но не радовало. Радуются те, кто отдыхает на Гавайях, мое же счастье- благоухать жженой хвоей.
Но когда я сделал первый шаг по ступенькам вниз, то понял, что главная проблема в другом. Свинцовая тяжесть в ногах, которую я вначале приписывал элементарному испугу в момент временного разлома, не исчезла. Не было случая, чтобы кто-то выходил из временного разлома без последствий, — не стоило обнадеживаться с самого начала. На ноги будто навесили гири, хотя внешне по брюкам ничего определить было невозможно. Ни к чему сейчас и проверять: что произошло, того не изменишь. Вернусь в отель, тогда и посмотрю. Быть может, ноги у меня теперь козлиные, с копытами…
Почти час я спускался по лестнице враскорячку и все это время по наитию пытался определить, нормальные у меня ноги или нет. Ступни, пальцы я вроде бы чувствовал, но без визуального осмотра тактильному чувству доверять не стоит. Безногие тоже чувствуют пальцы и ступни — этакое своеобразное дежавю.
Когда я спустился на первый этаж и остановился перед дверью в холл, ног под собой уже не ощущал. Было всё равно, нормальные они, козлиные или их вообще нет.
График отхода с места акции полетел к чертовой матери, и теперь предстояло действовать на свой страх и риск — не было у меня ни получаса, ни отдельного кабинета, чтобы спокойно обсчитать на вариаторе новую реальность. В принципе никаких контактов у меня не намечалось, поэтому ничего экстраординарного произойти не могло. Туристы-хронеры не пользуются вариаторами, и с ними не случается казусов, если сами не совершат какой-либо глупости.
Я перевел дух, решительно открыл дверь и твердой поступью прошествовал через холл к выходу из северной башни. Ни на мятый пиджак, ни на аромат «жженой хвои» никто не обратил внимания. Никому я не был нужен.
Выйдя на площадь, я расслабился и позволил себе неторопливую походку усталого человека. Ноги гудели, и я начал подумывать о том, чтобы взять такси, но затем отказался от этой мысли. Хотя расчетное время безопасного отхода безвозвратно ушло, не стоило ломать график передвижения. Все может быть…
Июльское солнце припекало, прохожие шли в легкой летней одежде, и только я один в пиджаке. Снимать пиджак, чтобы нести его, перебросив через руку, я не стал (рубашка под ним была испачкана гарью) и свернул в тень от северной башни.
Но не успел я сделать нескольких шагов, как почувствовал, что с ногами снова творится неладное. Они по-прежнему гудели, но теперь свинцовая тяжесть начала тянуть их куда-то назад и влево, будто сместился центр притяжения Земли. Я глянул под ноги и обомлел — находясь в тени здания, я тем не менее отбрасывал черную куцую тень, которая тянула меня вбок и назад. К счастью, прохожие пока не обращали на нее внимания, и я побыстрее выскочил на солнце. Но и здесь вид тени меня не обрадовал — она была гораздо темнее, чем у остальных людей.
Забыв о предосторожности, я поймал такси и поехал в отель, по пути искоса поглядывая на свою флуктуационную ауру. Аура изменилась — поблекла, стала практически незаметной и мерцала в такт колебаниям тени. Это уже вообще черт знает что! Много слышал легенд о трансформациях хронеров, угодивших во временной разлом, но ни в одной из них не говорилось о тени.
Расплатившись с таксистом, я выбрался из машины и наткнулся на недоуменный взгляд швейцара, предупредительно распахнувшего дверцу.
— Неприятности? — вежливо поинтересовался он, глядя на мой пиджак.
— Все о'кей, Том! — жизнерадостно заверил я, сунул ему в руку пять долларов и поспешно скрылся в дверях отеля. Парадный вход освещался солнцем, и вряд ли швейцар успел обратить внимание на мою необычно черную тень.
Лифтом я пользоваться не стал по той же причине, что и в северной башне Всемирного торгового центра, и пошел по лестнице. Ног под собой я не чувствовал, и подъем на пятый этаж оказался мукой мученической — быть может, тяжелее, чем спуск по ступенькам с девяносто девятого этажа. И пока я, скрежеща зубами, поднимался, перед глазами стоял образ женщины с подвернутой ногой на лестничной площадке между восемьдесят шестым и восемьдесят седьмым этажами южной башни Всемирного торгового центра. Теперь я ее понимал. Хоть волком вой — никто не поможет. Как аукнется, так и откликнется…
Когда я ввалился к себе в номер, то был уже никаким. Запер дверь, упал в кресло и минут пять пребывал в прострации, пока взгляд не сфокусировался на бутылке минеральной воды, оставшейся от позднего ужина. Я приложился к горлышку и только тогда понял, что гортань у меня пересохла, а организм практически обезвожен. Не отрываясь, выпил бутылку до дна, и в голове немного прояснилось. И представить не мог, что у меня столь слабые нервы, — во время акций навидался такого, что, казалось, ничто не может вывести из равновесия. Однако до сих пор беда касалась других, а когда затронула меня, выяснилось, что никакой я не супермен с железными нервами, а обычный человек. Трусливый и мнительный.
Кряхтя, как старый дед, я встал с кресла, стянул с себя пиджак, бросил на кровать и только тогда осмелился посмотреть на свою новую тень. Она лежала у ног неподвижным черным комком и казалась объёмной. Будто затаившийся зверек.
Ноги гудели, будто чугунные, и на самом деле могли оказаться свинцовыми, деревянными, а то и поросшими шерстью, с козлиными копытами. Я расстегнул ремень, брюки свободно упали на пол, и у меня отлегло от души. Ноги были как ноги, обыкновенные, в меру волосатые, мужские. Мои собственные, только безмерно уставшие. Они гудели, были одновременно и чугунными, и деревянными, но, к счастью, лишь в переносном смысле. Упавшие брюки закрыли угольную тень, и ткань начала шевелиться. Что за заразу я подхватил во временном разломе?
Опасаясь прикасаться к тени руками, я снова сел в кресло, каблук об каблук разулся и ногой отшвырнул брюки вместе с туфлями в сторону.
Тень была похожа на большую жирную кляксу. Она лежала на полу, подрагивала, как желе, сливаясь по цвету с черными носками, и создавалось впечатление, будто я обеими ногами основательно увяз в луже гудрона. Ковровое покрытие пола сквозь тень не просматривалось.
Все так же одними ногами я попытался стащить с себя носки, но ничего не получилось. Вот уж влип так влип… По самые уши. Когда коготок увяз, то глупо бояться притронуться к тени руками. Поздно цирроз лечить, если печень отпала.
Я нагнулся, потрогал тень и испытал странное ощущение, словно она была осязаемой. Пальцы свободно проходили сквозь черноту, касались ворса паласа, но в то же время тень выталкивала пальцы из себя, будто они погрузились в лужицу ртути. Попытался захватить тень кончиками пальцев, но она так же легко, как ртуть, выскользнула. Любопытной субстанцией наградил меня временной разлом… Надолго или нет, понятия не имел, но так или иначе мне предстояло с ней жить. Долго ли, коротко, всю жизнь или только часть, но привыкать надо, а поэтому лучше всего с самого начала не придавать тени особого значения и не обращать на нее внимания. Будто бы так и надо, будто такая тень у всех без исключения.
Сбросив с себя остатки одежды, я направился в ванную комнату. Не обращать внимания на тень не получалось — она гирями висела на ногах, и я шел по полу, как по болоту.
Забравшись под душ, включил воду, намылился… Тут-то и началось светопреставление. Тень взметнулась, выросла выше меня и начала кривляться в струях воды, карикатурно повторяя мои движения. Что с неё возьмешь — тень, она и есть тень, даже приобретённая во временном разломе.
Закрыв глаза, чтобы в них не попал шампунь, я принялся тщательно мыться, но образ метущейся в струях воды тени не шел из головы. Душ — еще куда ни шло, а что она начнет вытворять, когда буду сидеть на унитазе? Закончив мыться, я ополоснулся и только затем осторожно приоткрыл глаза.
Тень никуда не исчезла. Она присела, стала немного ниже, но, заштрихованная плотными струями душа, продолжала плясать жирной человекоподобной кляксой с широко расставленными руками. В ее карикатурной плоской голове то появлялись, то исчезали сквозные прорехи глаз, рта, но я не был уверен, в действительности ли она кривлялась или это иллюзия от струй душа.
Когда выключил воду, тень с шумом упала на пол. но опять я не был уверен, что именно она плеснулась у ног, а не остатки воды. Но в то, что тень всосется в сток вместе с водой и мыльной пеной, я не верил. И правильно делал, потому что, когда насухо вытер голову полотенцем и поплелся в комнату, тень гирями на ногах последовала за мной.
Подойдя к кровати, я сбросил с нее вонявший гарью пиджак, ничком рухнул на постель и зарылся лицом в подушку. Надо было тщательнейшим образом проанализировать ход прошедшей акции, выявить все ошибки и просчеты, чтобы впредь не наступать на те же грабли, но голова отказывалась работать. Стресс есть стресс, и никакая психологическая уравновешенность не способна ему противостоять. А поскольку лучшее средство для снятия стрессовых аберраций — сон, я выставил биологический хронометр на срок в один час и мгновенно уснул. Что умею, то умею. Хныкать, распускать нюни пиллиджеру не положено, и если не умеешь держать себя в руках, то отправляйся назад. 
Проснулся я ровно через час в той же позе, уткнувшись лицом в подушку. Спал крепко, без сновидений, но не могу сказать, что проснулся свежим и бодрым — стрессовые ситуации так просто не проходят. Все же благодаря короткому сну, вернулась трезвая ясность и холодная рассудительность. Чего я и добивался. Мало того, во время сна мозг подсознательно проанализировал мое поведение во время акции, и теперь я твердо знал, в каком ключевом моменте совершил непростительный промах.
Это был прыжок на пятнадцать минут вперед в кабинете управляющего Тамта. По версии вариатора нужно было переждать, но я почему-то нарушил святое правило пиллиджера ни на йоту не отступать от разработанной поведенческой версии во время акции. При этом не имело никакого значения, что в кабинет в это время никто не должен был войти. Будто черт меня за руку дернул… И я начинал догадываться, что это за черт. Не мог я просто так, с бухты-барахты, отступить от правил! Ай да сэр Джефри… Похоже, он применил дистанционное подсознательное внушение, причем настолько мягкое, что психологическая защита не сработала, а подсознание среагировало на внушение только после скачка, когда мне показалось, что в комнате что-то изменилось. Не напрасно я затем комплексовал перед прыжком на лестнице северной башни — нарушило-таки внушение мою психологическую устойчивость.
А вот дальше я ошибок не совершал, поэтому было непонятно, почему произошел временной разлом. Его просто не могло быть, и все мои предыдущие рассуждения о временной петле навеяны исключительно душевным дискомфортом. Возмущения во временной петле возникают только при непосредственном контакте с самим собой, и в редких случаях при визуальном. Но все полетело вверх тормашками, будто временной разлом был кем-то подстроен, хотя как им можно управлять, не знают и теоретики темпоральных перемещений. Скорее всего, произошел сбой в настройке джампа, и он из-за временного разлома забросил меня минут на пятнадцать дальше установленного срока. Иначе никак не объяснишь задымленность помещений — по рассчитанной версии дыма должно быть немного, и одежда не успела бы так закоптиться. Если бы все пошло по выверенному сценарию, от меня бы не воняло, пиджак был бы чистым и я спокойно спустился бы в лифте, ничем не привлекая к себе внимания.
Я сел на кровати и увидел на покрывале большую черную лужу. Н-да… О своей новой тени я практически забыл. А напрасно.
Настроение мгновенно испортилось. Поглядывая на черное пятно, я спустил ноги с кровати, и тень, тяжело перевалив через край, шлепнулась на пол лужей гудрона.
— Черт бы тебя подрал! — в сердцах ругнулся я.
Тень недобро запузырилась, горбом вздулась над полом, и из нее начали вырастать свиное рыло, рожки, копытца…
— Хватит! — раздраженно гаркнул я. — Ты что, спокойно лежать не умеешь?!
К моему громадному удивлению, тень послушно опала, снова превратившись в плоскую недвижимую лужу.
Я опешил и недоверчиво уставился на тень. Неужели она меня понимает? Вот это фокус…
Встав с кровати, я прошел по комнате, и. тень, гирями повиснув на ногах, последовала за мной. Никаких трансцендентных превращений она больше не совершала и вела себя как обыкновенная тень. Разве что очень черная. Как себя с ней вести, я не знал и решил выяснить наши отношения несколько позже. Есть другие, более насущные дела, а тень от меня никуда не денется. К сожалению.
Надев брюки, я вынул из кармана джамп, включил его и вывел на дисплей параметры последнего прыжка. Прыжок оказался на двенадцать минут дальше, чем рекомендовал вариатор. Все-таки сбой джампа… Еще бы на пятнадцать минут дальше, и я бы аккурат угодил в момент обрушения башни.
Веселенькая история… Но она, по крайней мере, многое объясняет. Объяснять-то объясняет, но я категорически отказывался верить, что сбой джампа произошел самопроизвольно. Ничего само собой в мире не происходит. В том числе и котята, вопреки поговорке, сами собой не рождаются.
Я покосился на тень и поморщился. Вопросы к ней еще не родились. Тогда я вызвал коридорного и сдал ему в чистку костюм.
— Когда будет готов? — поинтересовался я, расплачиваясь за услугу и добавляя в меру щедрые чаевые.
Коридорный повертел в руках пиджак, недовольно покрутил носом.
— С такими пятнами не раньше завтрашнего утра.
— А через пару часов?
Я добавил двадцатку.
— Желание постояльца для нас закон, — расплываясь в улыбке, кивнул коридорный. Его взгляд наткнулся на мою тень, на лице отразилось недоумение, улыбка стала растерянной.
Я взял его за плечи, развернул и выставил за порог.
— Когда почистите, занесите в номер, — сказал я, закрыл дверь и посмотрел под ноги.
Густым черным пятном тень разливалась по ковровому покрытию и не чем иным, кроме как лужей гудрона, не могла выглядеть в глазах коридорного. Как с ней обращаться, я по-прежнему не имел представления и поволок ее за собой к столу. Сел, достал из кейса вариатор, включил. Пришла пора разобраться с сэром Джефри. Конечно, его перемещения во времени, как и перемещение любого хронера, отследить не удастся, но узнать, чем он занимается в отеле — пара пустяков.
Выведя на дисплей реальные события вчерашнего дня в холле отеля, я отметил курсором автоматического сопровождения сэра Джефри и последовал за ним. Через пять минут я уже знал, что он снял комфортабельный трехкомнатный номер на восьмом этаже с гостиной, спальней и кабинетом. Хорошо живет, если может себе позволить платить пятьсот долларов за сутки.
Когда сэр Джефри вошел в номер, его изображение расплылось, и я задумался. Отслеживал я реальные события, а поскольку сэра Джефри в этом времени не должно быть, то в замкнутом пространстве его изображение не проявлялось. Чтобы он проявился, следовало перейти на вариативный режим, но тогда во времени останется флуктуационный след, по которому меня можно легко вычислить. А это отнюдь не в моих интересах. До поры до времени не следовало светиться.
Я откинулся на спинку стула, забросил ногу на ногу и почувствовал, как тень клейкой смолой потянулась за ступней.
— Слушай, — буркнул я, — может, ты отклеишься? Хожу, как муха по сиропу, еле ноги волочу.
Сказал машинально, больше от раздражения, чем в надежде на исполнение желания. Неожиданно тень громко чмокнула, ступню правой ноги подбросило вверх, и ноги обрели былую свободу. Не веря себе, я покосился на пол. Тень никуда не исчезла, она по-прежнему лежала на полу черной лужей, но теперь ее отделяло от ног сантиметров пять пустого пространства.
Забыв о вариаторе, я осторожно встал, шагнул в сторону кровати, прошелся по комнате. Тяжесть в ногах исчезла, но тень неотступно следовала за мной, неукоснительно соблюдая дистанцию в пять сантиметров. В общем, вела себя так, как и положено обыкновенной тени, за исключением того, что старательно обминала ножки стульев и старалась держаться ближе к центру комнаты, вопреки свету из окна.
Я вернулся к столу, сел и уставился на тень тяжелым взглядом. Черное пятно на полу грозило испортить жизнь раз и навсегда, поэтому удовольствия от его послушания я отнюдь не испытывал. Не радовало меня, что тень оказалась живой и к тому же весьма понятливой.
— Если ты сумела отлипнуть от моих ног, то, может, и уберешься к чертовой матери раз и навсегда? — раздраженно бросил я.
Тень возмущенно дрогнула, а затем взъярилась. Вздувшись горбом, она выплюнула из себя щупальце, спеленала им мои ноги, а сама, превратившись в жгут, свернулась кольцами, как удав. Кончик жгута торчал из-под верхнего кольца и подрагивал, словно тень собиралась плюнуть мне в лицо.
— Все, все! — не на шутку испугался я. — Хватит! Я пошутил…
Не меняя формы, тень продолжала непримиримо подрагивать, и я внезапно понял, что она копирует не удава, а гигантский кукиш. Открытие, что, кроме интеллекта, тень обладает еще и чувством юмора, только усугубило мое состояние. Я попытался пошевелить ногами, но не смог. Мозгами шевелить тоже не получалось.
— Извини, — попросил я, — больше не буду.
Извинение подействовало. Тень отпустила ноги из мертвого захвата и нехотя расплылась по полу черной лужей. Но окончательно не успокоилась — изредка по ее поверхности пробегали остаточные волны негодования.
— И как же мы с тобой будем жить-сосуществовать? — спросил я, нисколько не надеясь на ответ.
Так и оказалось. Говорить тень не умела и, естественно, на пространные вопросы ответить не могла. Надо задавать вопросы, на которые можно получить односложные ответы «да» и «нет». «Нет» я уже имел удовольствие наблюдать, а как будет выглядеть «да»?
— Ты можешь быть похожей на настоящую тень? Посерее, что ли?
Поверхность тени завибрировала, и мне показалось, что сейчас тень снова скрутит кукиш.
— Не злись, — поспешно сказал я, — это только предложение… Ничего обидного я не сказал.
Вспомнилась черная трещина, расколовшая мир во время скачка в северной башне Всемирного торгового центра, и я понял, что поменять цвет тень никак не может. Каким еще мог быть осколок временного разлома? Только таким, бездонно-черным…
— Представляю, как будут реагировать на тебя местные… — пробормотал я. — Хоть назад  возвращайся… А как отреагирует на тебя служба стабилизации?
Я представил, КАК может отреагировать служба стабилизации, и похолодел.
— А спрятаться ты никак не можешь? Под одежду, что ли?
Тень опять завибрировала, но в этот раз что-то мне подсказало, что она не собирается крутить кукиш. Между нами возникла некая сенсорная связь, наподобие связи между сознанием и подсознанием. Связь между сознательным «Я» и подсознательным «ЭГО». Как бы раздвоение личности, и моему «Я» стало понятно, что «ЭГО» в образе тени тоже не нравится возможная реакция службы стабилизации.
— Так как? — с надеждой спросил я и тряхнул штаниной.
Больше тень не раздумывала. Она стремительно юркнула по ногам, и тяжесть мгновенно налила тело. Ноги, руки, грудь стали черными, но не как у негра, а абсолютно черными, и никакой светотени на них не наблюдалось, отчего мое тело казалось плоским. Спряталась, называется…
Ощущение было такое, будто на меня надели скафандр — удобный, не мешающий движениям, но в то же время весьма тяжелый. С некоторым предубеждением я подошел к зеркалу и увидел в нем плоскую черную тень в брюках. Не было видно ни носа, ни рта, даже белков глаз. Показаться на людях в таком виде было еще хуже, чем с угольной тенью.
Выход из положения я нашел на удивление быстро.
— Освободи голову, — попросил я, и черная краска послушно сползла с лица. — Теперь кисти рук… Выше… Спасибо.
Я надел свежую рубашку, застегнул на все пуговицы, снова посмотрелся в зеркало. Теперь я был похож на нормального человека, только ступни были чёрными. Но это не страшно — надену носки, обуюсь… И тут я увидел на полу у ног небольшую черную лужицу. Похоже, то, что ушло с головы и кистей рук. не могло рассредоточиться по телу и частично стекло на пол. Ничего не попишешь, издержки везде издержки. Ежели где-то чего-то убудет, то оно обязательно в каком-то месте проявится. Закон сохранения тени. Если бы тень еще прятала этот клочок от чужого, придирчивого взгляда…
Я не успел сказать вслух, как понял, что тень меня поняла. Хорошо, что мы друг друга понимаем. Если субстанция из временного разлома облюбовала мое тело, то лучше жить с ней в мире и согласии, чем ссориться. И пример в этом подавал не я, а тень.
Все же в моем отражении было что-то необычное, чем-то оно отличалось от того, что я видел в зеркале ежедневно. Я внимательно всмотрелся в отражение и наконец увидел отличие. Вокруг меня исчез флуктуационный след, и только у головы и кистей рук наблюдалось слабое, едва заметное свечение. Вот это да… Что же это такое? Неужели тень способна внедрять хронера во временной континуум?! Однако…
В голове завертелся вихрь открывающихся блестящих перспектив, но я быстро взял себя в руки. Гасить свечение флуктуациоиного следа абсолютно не означает гасить саму флуктуацию. Не надо путать причину со следствием. Флуктуационный след без контактных линз не увидишь, но это вовсе не значит, что флуктуация не происходит. Не уподобляйся старой дуре в казино — она тоже не видела свой флуктуационный след…
Стоп! А откуда я помню о старой дуре в казино?! Она давным-давно должна была подвергнуться вытирке из времени, и, естественно, памяти о ней в моем сознании быть не должно!
Я растерянно глянул на черную лужицу у ног и понял — откуда. Память о флуктуации сидела не во мне, а в черной бестии из временного разлома, и тень благодушно поделилась этим знанием со мной. В моей же памяти куш в казино сорвал расстроенный предыдущим проигрышем парень. Он угостил меня водкой, и я не отказался, выбитый из колеи нелицеприятным разговором с таймстеблем.
М-да… Такие дела… Может быть, и сэр Джефри имеет к тени какое-то отношение? Имеет ли, не имеет, но проверить надо.
Я прошел к столу, сел и начал набирать на вариаторе код доступа в вариационный режим, но пальцы не слушались. Ходить с тенью на теле — куда ни шло, но работать с тяжестью в руках было неудобно.
— Давай сделаем так, — предложил я, — когда я один, ты будешь лежать на полу, а когда тебя может увидеть посторонний, будешь прятаться под одежду. Договорились?
Тень послушно соскользнула на пол, и я испытал необычайное облегчение, будто до этого крутился в центрифуге с перегрузкой как минимум в два «g». Разве что над стулом не воспарил. Во всем надо находить небольшие радости, даже в неприятном сожительстве с черт-те чем из временного разлома. Если видеть только плохое, надо вешаться.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Обсчеты я закончил минуты за две до прихода коридорного. Имея под рукой вариатор, легко вычислить предстоящие события. На первых порах это вызывает чувство снисходительного превосходства над местными, но, когда поживешь хронером год-другой, начинаешь понимать свою ущербность. В отличие от местных, я не мог позволить себе не только виллы на Гавайях, но и многих простых вещей. В частности, не мог заводить близких знакомств, друзей…
Воспоминание о симпатичной девушке Злате царапнуло душу, я досадливо поморщился, отключил вариатор и повернулся к двери.
Через мгновение в дверь постучали. Удобно жить в предсказуемом мире, хотя и немного пресно.
— Да-да! — откликнулся я, встал со стула, обул тапочки и шагнул к порогу.
Тень последовала за мной и, когда дверь открылась, стремглав юркнула под брюки. Умная, тварь! Жаль, что она не подпадала под определение пресной предсказуемости.
— Ваш пиджак, сэр, — сказал коридорный, входя в номер и косясь на пол.
— Спасибо.
— Сэр… — недоуменно протянул коридорный, обшаривая глазами ковровое покрытие на полу. — Тут пятно…
— Пятно? — Я изобразил на лице непонимание и принялся осматривать пиджак. — Не отчистилось? Где?
— Нет, сэр. Пиджак чистый. Пятно на полу…
— На полу? Где?
— Вот… Вот тут… — растерялся коридорный, показывая себе под ноги.
— Тут? — Я отступил на шаг, посмотрел на пол, сделал удивленное лицо. — Ничего не вижу.
— Сейчас нет, — расстроился коридорный, — а в прошлый раз…
— Вы полагаете, я его вычистил? — фыркнул я, невольно отмечая, как маленькая лужица тени умело прячется от взгляда коридорного за моими ногами. Тварь мне попалась не только умная, но и хитрая.
— Что вы, сэр… — окончательно сконфузился коридорный. — Нет, сэр… Извините…
Чтобы снять дополнительные вопросы, я сунул ему в карман еще десятку и проводил за порог. И как только дверь закрылась, тень шлепнулась из-под штанин на пол и мелко-мелко задрожала. Что-что, а чувство юмора я в ней уже отмечал. Чувство же юмора, как известно, предполагает наличие интеллекта…
Я прошелся по комнате, наблюдая, как тень неотступно следует за мной, не переставая мелко дрожать.
— Стерпится-слюбится… — пробормотал я. Без меня меня женили, но я не был уверен, что наш «брак» со временем станет счастливым.
По графику я должен был спуститься в ресторан пообедать, но показываться на людях с тенью пока не рискнул и заказал обед в номер. Заказал, кстати, и суп из акульих плавников. Не то чтобы хотелось, а из любопытства, так как сегодня на деликатесный суп запрета не было. Завтра, конечно, все равно придется выходить, чтобы лететь в Москву, но в данных ситуациях лучше пользоваться принципом «никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать послезавтра». А послезавтра меня в Нью-Йорке не должно быть.
Когда посыльный привез обед на передвижном столике, я расплатился и сел обедать.
— Не желаете откушать, чем бог послал? — в шутку предложил тени.
К моему громадному неудовольствию, она прыгнули на стол и накрыла сервировку черным, непроницаемым колпаком.
— Ты… — опешил я. — Ты это серьезно?
Тень снисходительно сдвинулась в сторону и затряслась холодцом. Смешливая, однако, попалась «супруга». Юмористка… Не хватало, чтобы ночью в постели начала требовать исполнения супружеского долга… Я представил, как это может выглядеть, и меня передернуло. Не люблю извращенцев.
Суп из акульих плавников оказался еще той гадостью. То ли плавники были несвежими, то ли запах третичных аминов им свойственен, но суп по вкусу и аромату напоминал похлебку из переваренного мутагенного лишайника моего неприкаянного детства. И что в этом супе находят гурманы? Съем-ка я  лучше салат из свежих овощей и телячью отбивную… Вид у этих блюд гораздо симпатичнее, а запах отбивной умопомрачительный. Я отставил тарелку в сторону, увидел под ней рекламный проспект супа из акульих плавников, из любопытства прочитал и понял, что в нем находят гурманы. Оказывается, акульи плавники положительно сказываются на мужской потенции. Интересно, а почему вчера вариатор не рекомендовал этот суп? Я что, должен был на горничных бросаться? Или во время акции, позабыв обо всем на свете, набросился бы на миловидную секретаршу «Chemical Technology, Ltd.» Таню Хэлтон?
Покончив с обедом, я до позднего вечера занимался подготовкой к визиту в номер сэра Джефри. Я не собирался просто так оставлять все, что случилось со мной во время акции. Не верю в случайные совпадения. Случайно только джекпот выпадает, и то для местных, а пиллиджеров за такие «случайности» распыляют вне времени.
Выведя на экран вариатора изображение реального события, когда сэр Джефри получал у портье магнитный ключ от своего номера, я сканировал магнитную запись. Затем из коробки от зубной пасты вырезал картонку размером с магнитную карточку и перенес на нее магнитный код. Главное, не забыть сжечь карточку после использования — до двадцать второго века считалось, что магнитными свойствами может обладать только железо. Возможно, что обнаружение местными необычных свойств кусочка картона никак не отразится на мировой истории, но оставление артефактов в прошлом приравнивалось службой стабилизации к флуктуации высшего порядка с соответствующими санкциями против нарушителя закона.
Ровно в девять вечера я надел пиджак, сунул в карман изготовленную магнитную карточку и прихватил нуль-таймер. На девять часов вечера вариатор давал наибольшую вероятность, что сэра Джефри не будет в номере, и я хотел вначале осмотреться, определить по вещам, что собой представляет постоялец, чтобы выработать соответствующую линию поведения при личной встрече.
Как только я перешагнул порог своего номера, тень юркнула под одежду и свинцом налила тело. М-да, если дело дойдет до драки, то боец из меня никудышный.
Лифтом я пользоваться не стал, чтобы не вовлекать местных в разборки хронеров, и поднялся по лестнице на восьмой этаж. Честно сказать, когда тень висела только на ногах, ходить было легче. Но тогда на ногах была только ее часть — килограммов пять, сейчас же она повисла на мне почти вся, и было в ней килограммов двадцать.
На площадке восьмого этажа я постоял немного, переводя дух. Хорошая физзарядка. Через год-два так обрасту мышцами, что любой культурист позавидует. Однако подобная перспектива отнюдь не радовала. Лишний вес пиллиджеру ни к чему, его главные козыри — ловкость и изворотливость. Хотел бы безногий, чтоб ноги отросли, да приходится ходить на протезах.
Ни на лестнице, ни в коридоре я никого не встретил, как и предсказывал вариатор. Лучше бы он с той же вероятностью предсказал, что сэра Джефри в номере не будет, но в отношении поведения хронеров вероятность выше пятидесяти процентов не бывает. Либо он ужинает в ресторане, либо все-таки остался в номере. Пятьдесят на пятьдесят. Степень свободы у гостей из будущего весьма высокая, и конкретное местоположение, как правило, неопределенное.
Перед дверью номера я нацепил на нос нокт-очки, взял на изготовку нуль-таймер и провел магнитной карточкой по щели. Замок щелкнул, я скользнул в номер и притворил за собой дверь.
В номере было тихо и темно, но благодаря нокт-очкам я видел все как днем. Похоже, сэр Джефри всё-таки ужинал в ресторане. Бесшумно ступая, я вошёл в гостиную, огляделся. Никаких вещей постояльца здесь не было. Справа — дверь в спальню, слева — в кабинет. Аппаратуру он, скорее всего, держит в кабинете, но на всякий случай следует заглянуть в спальню. Вдруг он спит?
Я прошел к спальне, заглянул. Кровать была прибрана, и снова никаких вещей. Неудивительно, в своем поведении пиллиджеры ничем не отличаются от агентов разведок — минимум вещей, чтобы затруднить идентификацию личности. Сам следую такому правилу.
Прикрыв дверь в спальню, я направился к кабинету, протянул руку к двери…
— Гости к нам, — со смешком сказал сэр Джефри из прихожей. — Непрошеные…
Я стремительно повернулся и увидел в углу сэра Джефри в таких же, как у меня, нокт-очках и с миниатюрным, не больше авторучки, фонариком. Рука метнулась к нуль-таймеру на груди, но я прекрасно понимал, что не успею.

В номере зажегся свет, больно резанув по глазам. Сэр Джефри исчез, словно испарился. Рука хватала воздух у груди, пытаясь отыскать нуль-таймер, и я внезапно понял, что исчез не только сэр Джефри, но и нуль-таймер, и нокт-очки.
— Что вы там стоите как вкопанный? — донесся из-за спины насмешливый голос сэра Джефри.
Я медленно повернулся и увидел, что сэр Джефри сидит в кресле у журнального столика и поигрывает в руке миниатюрным фонариком. А на баре рядом с ним лежат мои нуль-таймер и нокт-очки. Впервые я испытал, что такое быть вне времени, и ощущал себя не в своей тарелке. Выходит, миниатюрный фонарик — нуль-таймер? Странно, насколько мне известно, моя модель была самой миниатюрной. Или сэр Джефри из более далекого будущего, чем я? Во всяком случае, он точно не «дикий хронер» из времен неподконтрольных перемещений.
— Проходите, садитесь, — радушно повел рукой в сторону кресла напротив себя сэр Джефри. — Будьте как дома.
— Как дома? — переспросил я и шагнул к креслу. — С этим у меня проблемы…
— Не прибедняйтесь, — пожурил меня сэр Джефри. — Будь у вас с этим проблемы, не подались бы в пиллиджеры. Я правильно говорю?
— Нет, не правильно, — не согласился я, усаживаясь. — У пиллиджеров нет родного дома.
— Что вы, право. Егор Николаевич, я ведь не родной дом имел в виду.
— А я имел в виду именно его, — с нажимом сказал я. Очень мне не понравилось, что сэр Джефри назвал меня Егором Николаевичем, а не Теодором Смитом. Откуда такие знания? Здесь и сейчас, в Нью-Йорке, он этого никак узнать не мог.
— Вы что, — фыркнул сэр Джефри, — воровским способом проникли в мой номер исключительно для того, чтобы подискутировать о родном доме? Тогда вы обратились не по адресу — подайте жалобу в службу стабилизации. В письменной форме в трех экземплярах.
— Так… — протянул я и откинулся на спинку кресла. По лицу сэра Джефри было видно, что он не собирался вытирать меня из времени. Он питал ко мне некий интерес, но какой? Хотел просто поболтать? Отсутствие общения для пиллиджера чуть ли не основной недостаток профессии.
— Что — так? — усмехнулся сэр Джефри.
— На один вопрос я уже получил ответ, — пожал я плечами.
— И на какой же?
— К службе стабилизации вы не имеете никакого отношения.
— Неужели?! — развеселился он и язвительно заметил: — Метко подмечено! Исходя из моего внешнего вида я в большей степени реликт, чем постант.
Я помрачнел. Не люблю, когда намекают, что мне неизвестны азбучные истины. Непринадлежность к службе стабилизации была написана на лице сэра Джефри. В равной степени как и на моем. Реликтов в таймстебли не берут.
— Как это понимать: в большей степени реликт, чем постант? — натянуто спросил я.
— Как хотите, так и понимайте, — пренебрежительно поморщился сэр Джефри, но по мимолетной заминке я понял, что не все так просто. Оговоркой здесь и не пахло. Плохой из него актер.
— Будете что-нибудь пить? — неожиданно предложил он, резко меняя тему, чем подтвердил мои подозрения. — Виски?
Сэр Джефри перегнулся через подлокотник, открыл бар и выставил на журнальный столик бутылку и два стакана. Но из поля зрения меня не выпускал, и «фонарик» все время был направлен на меня.
— А пиво есть? — спросил я, вспомнив о понравившемся мне «Баварском» фирмы «Сармат».
— Чего нет, того нет, — развел руками сэр Джефри. — Только виски.
— Богатый выбор, — в свою очередь съязвил я. — Виски не буду.
— А я буду.
Он плеснул в стакан, пригубил.
— Это у вас нуль-таймер? — кивнул я на «фонарик». Понять, работает он на службу стабилизации или нет, не получилось, и я решил подойти с другой стороны. — Любопытная модификация, мне раньше не встречалась.
Сэр Джефри снисходительно улыбнулся.
— Вам не кажется, что нам следует поменяться местами? — спросил он.
— Я не против, — согласился я и кивнул на свой нуль-таймер на баре.
— Однако вы наглец, — покачал головой сэр Джери и выразительно повертел в руках «фонариком». — Вопросы буду задавать я. С вашего позволения.
— У меня есть возможность не позволить?
— Возможность всегда есть, — сказал он, глядя мне в глаза. — Но стоит ли?
Я благоразумно промолчал. Аргумент в его руках был убедительным.
Сэр Джефри удовлетворенно откинулся на спинку кресла, отхлебнул из стакана.
— Зачем вы пробрались ко мне в номер?
— Не люблю конкурентов.
— Конкурентов? — неподдельно удивился сэр Джефри, и я ему поверил. Трудно с таким открытым лицом прятать свои чувства. Вряд ли он, как я вначале подумал, титулованный сэр. У аристократов холодность чувств и непроницаемость на лице впитывается с молоком матери. — Помилуйте, Егор Николаевич, какие мы конкуренты? Вы провели акцию, взяли свой куш в полном объеме, и я вам нисколько не мешал. В чем вы увидели конкуренцию?
— Значит, не конкурент?
— Вам — нет.
— Тогда откуда вам известно мое русское имя? В какие игры вы играете?
Сэр Джефри помолчал, пожевал губами, снова пригубил виски.
— Положим, о том, что мне известно ваше русское имя, вы узнали только сейчас, — не отвечая на вопрос, раздумчиво сказал он. — И это не повод для проникновения в мой номер. Вчера, когда я на вариаторе анализировал ваше поведение во время акции, вы не должны были вламываться сюда. Но сегодня после обеда ситуация кардинально изменилась. Что произошло во время акции?
Я молча смотрел на него, осмысливая сказанное. Получалось, что сэр Джефри находился здесь исключительно для наблюдения за мной. Зачем? Подобным даже таймстебли не интересуются. Они следят только за конечным результатом, и не дай бог пиллиджеру вызвать флуктуацию! Но даже тогда мало кто интересуется, что именно делал пиллиджер во времени, — его вытирают перед акцией, и на этом все. Нет ни пиллиджера, ни флуктуации.
Сэр Джефри не торопил меня с ответом. Он достал из кармана портсигар, вынул длинную тонкую сигару, прикурил, и по гостиной распространился необычный аромат.
Что-то знакомое почудилось мне в запахе. Уж не его ли за пределом чувствительности уловило мое подсознание в южной башне Всемирного торгового центра в кабинете управляющего Тамта?
— Курите? — предложил сэр Джефри и послал по журнальному столику портсигар в мою сторону. — Прекрасный табак, знаете ли. Здесь такого не выращивают.
Я поймал портсигар, повертел в руках. Старинный, серебряный, с вензелями. Добротная подделка. с ней больше верят, что ты потомственный аристократ.
— А где выращивают? — поинтересовался я, отодвигая портсигар в сторону. Зная мое русское имя, он обязан был знать и то, что я не курю. Однако в глазах сэра Джефри была столь откровенная искренность, что я начал сомневаться, правильно ли определил, что он не обладает актерскими способностями. Неужели его запинки, обмолвки и даже то, что он закурил, пробудив неясные подозрения моего подсознания, на самом деле четко выверенная высококлассная игра? Голливуд отдыхает…
Сэр Джефри усмехнулся, стряхнул пепел в пепельницу и покачал головой.
— Вы не ответили на мой вопрос. Итак?
— Кто вы и почему следите за мной? — снова проигнорировал я его вопрос. — Даже служба стабилизации не снисходит до слежки за пиллиджерами.
— Вы в этом уверены?
— Да.
— А вам известно, что служба стабилизации иногда нанимает пиллиджеров по контракту? На некоторые деликатные работы, которые не афишируются?
— Так вы — виджилент? — брезгливо поморщился я.
— Не люблю, когда меня называют стервятником, — скривился он, загасил сигару в пепельнице и снова пригубил виски. — Я — эстет и гнилое мясо не ем.
На его лице застыло противоречивое выражение, и я в очередной раз не поверил ему. Он мог быть эстетом, определенно не ел гнилое мясо, но на службу стабилизации не работал. На кого тогда?
— Зачем вы заставили меня сделать прыжок в кабинете Тамта? — напрямую спросил я.
— Во-от! — обрадовался сэр Джефри. — Наконец-то мы начинаем говорить по существу.
— Когда вы успели сделать внушение? Мы с вами ни разу не разговаривали.
— Это не важно, — отмахнулся он. — Важно другое…
— Когда? — перебив его, упрямо повторил я.
Сэр Джефри осекся и покачал головой.
— Секретов своей работы я не раскрываю. Повторяю, ни для вас, ни для меня не важно, когда я внушил вам желание совершить прыжок во времени в кабинете Тамта, чтобы иметь для себя свободное поле деятельности. Важно другое — по моим расчетам, это никак не должно было сказаться на вашей акции. Но, поскольку ваши планы относительно меня кардинально изменились, значит, во время акции произошло что-то экстраординарное. Что?
— Временной разлом, — угрюмо признался я. Надоело играть в кошки-мышки, а зачем сэру Джефри понадобилось в кабинете Тамта свободное поле деятельности, он все равно не скажет.
— Что?! — изумился он. — Быть такого не может!
Я молчал, сверля его взглядом. Не уверен, играл ли он до этого передо мной какую-то роль, но сейчас он точно не играл.
Сэр Джефри залпом допил виски, поставил стакан на журнальный столик. Руки у него подрагивали. По-моему, он испугался. Чего, спрашивается? Разлом состоялся, а не предстоял. Он опасался последствий? Каких? И для кого? На нем разлом никак не мог отразиться. Неужели…
— Где? — резко спросил он.
— Что — «где»?
— Где случился разлом?
Я выдержал паузу. Сэр Джефри не спросил «Когда?», а спросил «Где?». Получалось, что он знал все о моей акции, но во время нее не присутствовал. Точнее, присутствовал в кабинете Тамта, но на других этапах акции его не было. Значит, кто-то вычислял мою акцию, но для таких расчетов обычного вариатора недостаточно, здесь нужна серьезная аппаратура. Однако кто-то плотно за меня взялся, и о рядовом таймстебле или пиллиджере-конкуренте не могло идти речи. Выходит, моей персоной чрезвычайно заинтересовалась крупная организация, и, кроме службы стабилизации, другой у меня на примете не было. В честь чего, спрашивается? Чем таким особенным я отличался от прочих пиллиджеров?
— В кабинете Тамта… — бросил я пробный шар.
— Этого не может быть! — безапелляционно заявил сэр Джефри.
— Откуда такая уверенность? — перешел я в наступление.
Сэр Джефри прикусил губу и насупился. Все-таки я поймал его на слове.
— Мы договорились, что вопросы буду задавать я! — жестко заметил он.
Я пожал плечами. Собственно, что я теряю, если скажу правду? А приобрести могу. Если не точную информацию, почему меня так плотно опекают, то хотя бы намек.
— В южной башне во время прыжка. Подозреваю, сбой в настройке джампа случился после вашего вмешательства в кабинете Тамта.
Брови сэра Джефри недоверчиво взлетели, он внимательно посмотрел на меня, затем покачал головой.
— Мое вмешательство никак не могло сказаться на сбое джампа хотя бы потому, что после него вы совершили прыжок в южной башне и это не привело к временному разлому. К тому же…
Он запнулся и внимательным взглядом окинул меня сверху донизу.
— К тому же что?
— К тому же временной сбой, как правило, существенно отражается на живом организме, но я ничего особенного в вас не замечаю.
— Таки ничего? — ехидно поинтересовался я.
Сэр Джефри задумался, неопределенно передернул плечами.
— Разве что небольшая скованность в движениях, замедленность реакции… — Он усмехнулся. — Ушиблись копчиком во время акции?
Меня охватила злость, но я сдержался.
— Показать место ушиба? — процедил я, играя желваками.
— Если это действительно копчик, то не стоит, — скривился он.
— Не копчик, — сумрачно заверил я. — Кое-что похуже… Смотрите.
Тень с фырканьем выплеснулась из-под штанин и разлилась по полу чернильной лужей.
Во время акций часто приходится наблюдать на лицах людей растерянность, обреченность, страх, но большего ужаса, чем на лице сэра Джефри, мне видеть не доводилось. Он, несомненно, знал, что это за субстанция, но нажать на кнопку нуль-таймера не успел. Тень стремительно метнулась к нему, скрутила руку, и сэр Джефри застыл в нуль-временной диспозиции под действием своего же нуль-таймера. То ли сам нажал на спуск, то ли тень так завернула руку.
Сделав дело, тень соскользнула с руки сэра Джефри и спокойно улеглась у моих ног.
— Хорошая тень, хорошая… — непроизвольно вырвалось у меня. Если на сэра Джефри тень навела неописуемый ужас, то меня ее действия ошарашили. Вот уж чего не ожидал, того не ожидал. Из обременительной обузы тень превратилась в защитника, похлеще самого свирепого и преданного пса.
Поверхность тени покрылась дрожащей рябью, но я не понял, то ли она довольна похвалой, то ли посмеивается надо мной. Скорее, последнее — псам до ее интеллекта далеко.
— Спасибо, — сказал я, оправившись от шока, и тень благосклонно заколыхалась. Значит, все-таки смеялась…
Я встал, взял с бара свой нуль-таймер, нокт-очки, затем наклонился к незадачливому конкуренту.
— Вот мы и поменялись местами, — мстительно сказал в перекошенное лицо.
Сэр Джефри ничего не ответил. Сидя в кресле, он застыл монументом вечного ужаса.
Я хотел вынуть из его руки миниатюрный нуль-таймер, но, заметив в отражателе слабое флуктуационное мерцание, поостерегся. Похоже, принцип действия его нуль-таймера был несколько иной. На нем не выставлялось время экспозиции, и стоило мне отобрать нуль-таймер, как сэр Джефри мог «ожить». А я этого пока не хотел.
— Посиди здесь, — сказал я изваянию, — если получится, позже поговорим, — и направился в кабинет.
В кабинете я скрупулезно исследовал аппаратуру конкурента и в очередной раз испытал недоумение. Джамп, как и у меня, был оформлен под сотовый телефон, но расположение цифр на кнопках было зеркальным. Зачем, спрашивается? Вариатор же, в отличие от моего, оказался громоздким, отдаленно напоминающим устаревшую модификацию, но конструкция была незнакомой. Я включил его, но войти в базу данных без личного кода владельца не смог. Ничего удивительного, и у моего вариатора семь степеней защиты от посторонних.
По очереди я открыл все ящики стола. Два оказались пустыми, а в третьем лежал знакомый мешочек из черной фланели. При виде мешочка меня бросило в жар, и я наконец-то понял, что изменилось в кабинете управляющего фирмой «Chemical Technology, Ltd.» за время моего пятнадцатиминутного прыжка. Это был вовсе не запах сигарного дыма, как мне подумалось совсем недавно, а исчезновение с журнального столика в углу мешочка с бриллиантами. Зрительный нерв зафиксировал исчезновение, но времени на сличение отличий у меня не было. Ай да сэр Джефри… Как он сказал: «Мы не конкуренты»? И он прав — на этом поприще я не собирался с ним конкурировать.
Да, но как он решился? Что он делает с бриллиантами, если они до сих пор не фонят? Я развязал мешочек и высыпал часть бриллиантов на ладонь. Сверкающая горка драгоценных камней и не думала светиться флуктуационным следом.
— А ты что думаешь по этому поводу? — спросил я тень у ног.
Естественно, она не ответила. Лежала спокойно на полу, как самая обычная тень, и не было ей никакого дела до несметного богатства.
Я ссыпал бриллианты в мешочек, но в последний момент не удержался и один камень положил на стол. Если кому-то позволено красть во времени бриллианты, то чем я хуже? Завязав мешочек, я положил его в ящик стола, но глаз с бриллианта на столешнице не отрывал. Камень и не думал светиться. Тогда я сунул его в карман, снова вынул и посмотрел. Флуктуационного следа не было. Не ахти какой показатель, но все же… Если не продавать бриллиант, не дарить, кому ни попадя, а оставить как трофей, то никто ничего не сможет мне инкриминировать.
Решительно сунув бриллиант в карман, я вернулся в гостиную к застывшему в экспозиции нуль-времени сэру Джефри. Очень много вопросов накопилось к нему, и пришла пора поговорить.
Вывернутая рука сэра Джефри мертвой хваткой вцепилась в нуль-таймер, и мне пришлось повозиться, чтобы его извлечь. Но как только я взялся за руку Джефри, то почувствовал укол и стремительно отдёрнул руку. На безымянном пальце Джефри был надет неброский перстень из тусклого белого металла с черным камнем, и именно об него я укололся. Однако, сколько я ни разглядывал перстень, не мог понять, обо что именно. Перстень сидел на пальце как влитой, и мне даже показалось, что он вживлен в тело, но определить, так ли это, не мог. Тело человека в нуль-времени крепче камня. Я осторожно притянул палец к перстню и снова получил укол, похожий на разряд электричества.
Гадать, что собой представляет перстень, не было времени, я оставил его в покое и продолжил извлекать из руки Джефри нестандартный нуль-таймер. Но когда это в конце концов удалось, мой незадачливый конкурент не «ожил». Как я и предполагал, шкалы экспозиции на нуль-таймере не было, и он работал по принципу импульсного фонарика. Вероятно, каждый импульс имел стабильную по времени экспозицию, чем и объяснялась миниатюрность прибора. Нe приходилось мне слышать о таком конструктивном решении, но если сэр Джефри из достаточно отдаленного будущего, тогда понятно. Непонятно только, как мог соседствовать этот прибор с устаревшим вариатором? Еще больше было непонятно, каким образом в отдаленном будущем могли сохраниться реликты, да еще такие красавцы, пышущие здоровьем?
Пройдясь по комнате, я прикинул в уме, сколько импульсов нуль-таймера мог получить мой конкурент и какова экспозиция каждого импульса. Расчеты оказались неутешительными. Как минимум, сэр Джефри выпал из времени на несколько часов, если не суток. Ждать столько я себе позволить не мог.
— Жаль, — сказал я изваянию, — что нам так и не удалось побеседовать на интересующие меня темы. Вы кое-какую информацию от меня получили, а я от вас — ноль.
Я сунул импульсный нуль-таймер в карман, подошел к входной двери и оттуда попрощался:
— Желаю здравствовать и надеюсь, что наши пути в будущем не пересекутся.
Надежда была настолько призрачной, что я в нее не верил.
— Идем, — предложил я тени у ног, словно она собиралась здесь оставаться. Дорого бы я дал, чтобы так и было.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вернувшись в свой номер, я первым делом сжег магнитную ключ-карточку от номера Джефри, пепел спустил в унитаз, затем подошел к столу, раскрыл вариатор, включил… И задумался. Узнать, когда очнется сэр Джефри и что с ним произойдет далее, я не мог. Сэр Джефри, как и я, в этом времени лишний, а потому его путь можно отследить лишь по флуктуационному следу в состоявшихся событиях. Единственный способ узнать, что произойдет, — прыгнуть вперед на несколько суток, поймать на вариаторе его флуктуационный след, просмотреть все события, я затем вернуться. Однако для этого требуется потратить несколько суток, чтобы обсчитать варианты собственного нахождения в будущем, а такого времени я не имел. В службе стабилизации наблюдение проводится элементарно: один таймстебль отслеживает из будущего поведение хронера, затем передает информацию агенту в прошлом, и все. У меня же напарников нет, если не считать объявившуюся тень из межвременья. Представить, что она отправится в будущее, чтобы узнать, когда очнется сэр Джефри, просто смешно. Если не глупо.
Я отключил вариатор, разделся, принял душ. Тень опять начала строить мне рожи под струями воды, словно ей нравилось купаться.
— Черного кобеля не отмоешь добела, — недовольно буркнул я, но тени было хоть бы хны, и она продолжала резвиться под душем.
Выключив воду, я насухо вытерся, прошел к кровати, лег и погасил свет. Тень, забравшись на одеяло, растворилась во тьме. К сожалению, не навсегда.
Я поворочался в постели, затем снова включил бра. Тень вольготно распласталась поверх одеяла и делала вид, что спит.
— Нечего притворяться, — сказал я. — Пока буду спать, ты будешь сторожить. Если сэр Джефри очнется раньше времени и надумает наведаться, разбудишь.
Тень и ухом не повела, продолжая вольготно лежать на одеяле. Тогда я выключил свет, и мне почему-то представилось, что тень взметнулась с кровати, обернулась черным стражником в латах и с алебардой и начала прохаживаться по комнате, оберегая сон хозяина.
— Юмористка… — пробормотал я, не будучи уверенным, мое ли это разыгравшееся воображение или явь, навеянная эго. Разбираться я не захотел — других проблем предостаточно, — поэтому повернулся на бок и приказал себе заснуть. И заснул.
Когда я проснулся, в окно светило солнце, а тень неподвижно лежала на полу у кровати, как будто всю ночь не смыкала глаз, охраняя хозяина, и теперь уснула с чувством выполненного долга в виде четкого контура стражника с бородкой клинышком, в латах, кирасе и с алебардой. Вряд ли она имела представление о латах, кирасах и алебардах, скорее, выудила образ средневекового стражника из моей головы.
Я спустил с кровати ноги, наступил на нее, но она и не подумала шевельнуться.
— Ну-ну, — сказал я. — Придуриваешься? Тебе на алебарде спать удобно? Продолжай в том же духе.
Хотел вытереть о тень, как о половик, ноги, но, вспомнив, как она отреагировала, когда я послал ее к чертовой матери, передумал. Не к чему с ней ссориться, себе дороже будет. А так, может, еще пригодится — с сэром Джефри она хорошо справилась.
Даже не умывшись, я сел к вариатору и принялся просматривать все, что случилось в реальности с сэром Джефри после моего ухода из его номера. И пока я просматривал, тень и не подумала двинуться с места, продолжая «отдыхать» черным контуром стражника в латах.
Между тем с сэром Джефри происходили весьма любопытные события. Ровно в полночь к нему в номер зашел седой, сухопарый мужчина, осмотрел сэра Джефри, покачал головой, поцокал языком, затем собрал аппаратуру и, воспользовавшись джампом, покинул номер. Еще через полчаса к отелю подъехала «ambulance», и двое крепких парамедиков поднялись на восьмой этаж. В сопровождении коридорного они вошли в номер сэра Джефри, осмотрели застывшего в нуль-времени постояльца, положили его на носилки, спустили лифтом в холл, загрузили в машину и отбыли. Через пару кварталов «ambulance» свернула в тупик, где растворилась в воздухе, прыгнув в будущее.
Нечто подобное я ожидал увидеть, но было и кое-что весьма любопытное. Вокруг седого мужчины и крепких парамедиков сияла аура флуктуационного следа, и это было в порядке вещей. Непонятно другое: ни один из них не был постантом. Нормальные люди, и даже сверх того — пышущие здоровьем, с прекрасным цветом лиц. Рядом с ними я выглядел доходягой, требующим госпитализации и длительного лечения, не говоря уже о любом из таймстеблей, которые, в сравнении с ними, представлялись ожившими трупами, сбежавшими из морга. В то, что эти люди наняты службой стабилизации на временную акцию, не верилось. Кто они тогда? Из далекого будущего они быть не могли — нет там людей, одни постанты. К тому же эта странная аппаратура перемещения во времени, конструктивные особенности которой кое в чем превосходили известные технологии, но кое в чем и уступали.
Я немного посидел, тупо глядя в экран вариатора, но ничего путного в голову не пришло. Вот и верь после этого, что утро вечера мудренее.
Отключив вариатор, я повернулся на стуле и уставился в тень. Тень продолжала неподвижно лежать на полу у кровати все в том же подобии стражника с алебардой. Лучик солнца из окна падал на ее поверхность, но не отражался, полностью поглощаясь в чернильной тьме. Напрасно я окрестил ее юмористкой: меры в шутке она не знала.
— Пойдем купаться, — предложил я.
Тень встрепенулась и вприпрыжку, обгоняя меня заспешила в ванную комнату. Купаться она определенно любила, это я заметил. Причем любила не то слово — обожала. Когда я закончил мыться и, намеренно не выключив душ, вышел из ванной комнаты, она и не подумала следовать за мной, продолжая истово плескаться.
Вытираясь полотенцем, я закрыл дверь и прислушался. Из ванной доносился плеск и утробное урчание, будто мылся медведь. Никогда не видел медведей, моющихся под душем, но картина, представшая перед глазами, была яркой и образной.
Мелькнула мысль быстро собраться и унести ноги из отеля, навсегда оставив тень плескаться под душем, но тут же погасла. Как можно избавиться от собственной тени? Никак. Если на роду написано утонуть, нечего под поезд бросаться. От судьбы не уйти.
Пока тень плескалась под душем, я заказал обед в номер, опять не рискнув спуститься в ресторан, хотя вариатор не давал противопоказаний. Не привык носить на себе лишние двадцать килограммов и не представлял, как с такой ношей буду обедать. Я не мазохист и вряд ли получу удовольствие.
Когда рассыльный доставил в номер обед на тележке, тень все еще продолжала плескаться.
— Ваш заказ, сэр, — сказал рассыльный, прислушиваясь к шуму из ванной комнаты.
— Спасибо.
— Сэр, я не ошибся, сервировав на одну персону? — многозначительно кивнул он в сторону ванной.
— Нет.
Он ухмыльнулся и исподтишка окинул комнату взглядом в поисках женской одежды. Из-за двери донеслось канализационное ворчание, и лицо рассыльного вытянулось.
— Благодарю, — сказал я, сунул ему в кармашек десять долларов и чуть ли не силой выставил из номера.
Не хватало, чтобы меня за педераста принимали! Я хотел ворваться в ванную и устроить тени разнос, но вовремя одумался. Вряд ли она поймет причину негодования.
Я заканчивал обед, когда шум душа в ванной комнате прекратился, дверь распахнулась и на пороге появилась бесформенная черная глыба. Утробно урча, она поелозила полотенцем по бокам и повесила его на ручку двери.
— Так ты еще и звуки издавать умеешь? — спросил я.
Глыба удовлетворенно булькнула и, шлепнувшись на пол, вальяжно потекла ко мне, оставляя на ковровом покрытии влажный след.
«Насосалась, как пиявка», — подумал я, представил, сколько в ней может быть воды, и ужаснулся.
— Не вздумай на меня забираться! — предупредил я. — Мне столько не поднять!
Тень остановилась в нескольких сантиметрах от моих ног, с сожалением булькнула, воспарила над полом и, скручиваясь, как белье, с шумом выжала из себя воду. Воды было никак не меньше кубометра, ковровое покрытие не смогло ее всю впитать, и посреди комнаты образовалась порядочная лужа. А тень, став тонкой, как копировальная бумага, проплыла по воздуху и улеглась на кровать с чувством добросовестно выполненного долга. Что-что, а это она умела.
«Искал коридорный пятно — получите», — машинально отметил я. Как бы порчу имущества не пришлось оплачивать. Лишние расходы в мои планы не входили.
— Тебе обязательно надо сделать гадость? — укоризненно сказал я, но тень не шелохнулась. Чувство юмора у нее было, желание дружно сожительствовать с моим телом наличествовало, исполнительность тоже, но была ли у нее совесть? Моральными категориями она, похоже, не обременена.
Я вывесил на двери табличку «Не беспокоить» и пару часов перебирал на вариаторе возможные пути отхода, разработанные еще в Москве. Обстоятельства изменились, и перепроверка была отнюдь не лишней. В старой версии я не оставлял в номере лужи. Да и тени, гирями висящей на теле, при мне не было.
К удивлению, новые обстоятельства никак не сказались на линии моего предстоящего поведения, а возможность флуктуации, наоборот, снизилась почти на порядок. Как это могло произойти, я не представлял. Быть может, тень из межвременья адаптировала меня к текущему временному континууму?
Я с уважением посмотрел на угольно-черное пятно, вольготно распростершееся на кровати, но оно не отреагировало на мой взгляд. Собственно, а как тень должна была отреагировать? Только так, по-царски снисходительно.
Пока я работал, лужа воды впиталась в ковровое покрытие, и теперь лишь потемневший ворс напоминал о происшествии. В отличие от сэра Джефри, я не являлся завсегдатаем отеля «Виржиния», поэтому мне было все равно, «подмочил» я свою репутацию или нет. Подозреваю, что «завсегдатайство» сэра Джефри было таким же наведенным внушением, как и мой прыжок во времени в кабинете Тамта. Зачем он это делал? Намеренно, чтобы «засветиться» передо мной в холле отеля или чтобы завуалировать свою броскую внешность? Парадоксально, но завсегдатаи вызывают подозрения в самую последнюю очередь: они словно часть интерьера и незаметны в той же степени, как почтальоны, рассыльные и тараканы.
Больше по душе была вторая версия. Во-первых, приятно представлять сэра Джефри в качестве таракана, а во-вторых, от первой версии у меня начинало неприятно сосать под ложечкой. Если меня так плотно, напоказ, опекают, то отнюдь не для раздачи рождественских подарков. Быть может, тень и есть тот самый «рождественский подарок»? Если так, то я очень бы хотел встретиться с Санта-Клаусом.
Больше в отеле делать было нечего, и, хотя до рейса оставалось еще четыре часа, я собрался, заказал такси и покинул номер, чтобы вскоре покинуть и Соединенные Штаты. Надеюсь, навсегда, хотя в наметках на будущее имелась версия посетить Новый Орлеан во время урагана Катрина 2005 года. Однако работа во время стихийного бедствия на территории, кишащей местными мародерами, требовала сноровки, а как я могу ее проявить с непомерным грузом на теле? Это все равно, что победить на Олимпийских играх в беге на сто метров, когда на спину навесили двадцатикилограммовый рюкзак, а твои соперники бегут налегке.
По трапу в самолет я взбирался как на Голгофу.
— Вам нехорошо? — участливо поинтересовалась стюардесса, поддержав меня под локоть в тамбуре.
Я шумно вздохнул. Не хватало, чтобы меня сняли с рейса по медицинским показаниям.
— Мне хорошо! — с апломбом возразил я, изображая из себя выпившего, но не чересчур. Штаты не Россия, пьяных в стельку здесь снимают с рейса.
Стюардесса не поверила, но в салон пропустила. На мое счастье, салон опять оказался полупустым, и соседей у меня не было. Как только я сел, тень тут же соскользнула на пол и разлеглась под сиденьем. И на том спасибо.
Наконец мы взлетели. Стюардесса принялась развозить напитки, с некоторым сомнением предложила мне, а когда я отказался, на всякий случай протянула пару бумажных пакетов. И я взял. А что делать? Играть роль так играть.
Когда стюардесса удалилась, я достал вариатор, чтобы проверить еще одну версию. По старой версии мне не рекомендовалось декларировать доллары, а предлагалось пройти таможенный контроль у девятой стойки, где не заставят открывать кейс. В этот раз я получил ошеломляющий результат. Я мог декларировать валюту, мог не декларировать, и не имело абсолютно никакого значения, к какой стойке таможенного контроля подойду. Нигде меня проверять не будут.
Не доверяя ни себе, ни вариатору, я запустил программу второй раз, затем проверочную программу, но ошибки не обнаружил. Все верно.
Тогда я склонился между кресел и спросил у тени:
— Твои проделки?
Тень задрожала мелкой рябью и поползла под сиденьями куда-то вперед салона.
— Вам нехорошо? — снова раздалось над ухом.
Я распрямился и увидел перед собой сердобольную стюардессу.
— Мне очень хорошо! — огрызнулся я, отключая вариатор, который, надеюсь, стюардесса приняла за ноутбук. — Принесите, пожалуйста, одеяло, — попросил, чтобы отвязаться от нее раз и навсегда. — Спать хочу.
Стюардесса принесла одеяло, я закутался, но, перед тем как заснуть, украдкой заглянул под кресла. Тенинигде не было. Уползла. Ну и пусть себе резвится, лишь бы во сне не давила на меня своей тяжестью.
Я. приказал себе заснуть и заснул.
Обычно мне ничего не снится, а если и снится, то, проснувшись, я ничего не помню. Говорят, это показатель здоровья и психической уравновешенности. Но в этот раз сказались передряги во время акции, и мне приснился сон. Хороший сон, в меру сексуальный, возможно из-за нескольких ложек супа из акульих плавников.
Я. сидел за столом в гостиной московской квартиры и завтракал вместе с дочкой хозяйки Златой. Пили легкое вино, болтали о пустяках. Злата краснела, когда я отпускал комплименты, но глаз в сторону не отводила. Наконец мне показалось, что я могу накрыть ее ладонь своей ладонью, протянул руку…
Пронзительный женский визг выдернул меня из сна как занозу. В начале салона, вскочив с кресла, не своим голосом вопила молоденькая, стройная мулатка, отчаянно отряхивая руками короткую юбку, будто на ней копошилась как минимум пригоршня пауков. Всполошенные криком пассажиры вскакивали с мест, нервно интересуясь, в чем дело.
Первой мыслью спросонья было то, что самолет захватили террористы, но я тут же ее отмел. Какие, к чёрту, террористы, если в вариаторе и намека на подобную версию не было?
— В чем дело? — корректно поинтересовалась прибежавшая на шум стюардесса, и ее выверенное спокойствие мановением волшебной палочки утихомирило переполох.
— Она… она… — запинаясь, начала оправдываться мулатка, продолжая нервно отряхивать юбку. — Она меня за коленку схватила…
— Кто «она»?
— Рука… Черная…
— Какая еще рука? — недоверчиво спросила стюардесса, косясь на пустые кресла рядом с мулаткой.
— Она… из-под кресла вылезла… и… хвать меня за коленку…
Кто-то из пассажиров хмыкнул, кто-то фыркнул. Я еле сдержался, чтобы не расхохотаться.
— Рука шершавая? — серьезно поинтересовался парень в джинсовом костюме. Согласно данным вариатора, русский студент, возвращавшийся домой из международного спортивного лагеря.
— Нет… — растерянно пролепетала мулатка, — Мягкая… Теплая…
Пассажиры в салоне разразились дружным гомерическим хохотом, и только стюардесса сохранила спокойствие.
— Отсюда?
Она откинула пустое соседнее сиденье и заглянула под него.
— Да… Большая такая и мягкая, как кошачья лапа…
Я заглянул под свое сиденье и увидел сотрясающуюся в пароксизме беззвучного смеха тень. Смеется она, видите ли… Подсмотрела мой сон и решила схулиганить.
— Тебе-то что с ее коленок? — укоризненно покачал я головой.
Тень затряслась еще сильнее.
— Кошку никто не везет? — строго спросила стюардесса.
Естественно, никто не признался. Тогда стюардесса пошла по салону, заглядывая под кресла. Когда она приблизилась ко мне, тень предусмотрительно юркнула под мои брюки. Стюардесса заглянула под кресло и недоверчиво покосилась на меня.
— Откиньте одеяло, — попросила она. Сердоболия, с которым стюардесса встретила меня на трапе, в её глазах не было и в помине.
— Зачем? Вы подозреваете, что руки у меня черные, волосатые, а потому мягкие?
— Я подозреваю, что под одеялом вы можете прятать кошку, — строгим тоном заявила стюардесса. В отличие от моей тени, чувством юмора ее обделили. Бывает…
Я откинул одеяло, повертел ладонями.
— Как видите, в меру волосатые, но не на ладонях.
— Давайте проведем следственный эксперимент, — предложил все тот же студент.
— Как это? — не поняла стюардесса.
— Все мужчины будут по очереди хапать девушку за коленку — кого она опознает, тот и виноват, — без тени улыбки предложил он.
Пассажиры снова рассмеялись.
— Чур, я первый! — крикнул невысокий коротышка из пятого ряда.
Мулатка смутилась и опустилась на свое место. Стюардесса ничего не сказала, покачала головой и ушла. Тень мгновенно выплеснулась из-под брюк на пол.
— Давай больше без шуток, — нагнувшись, предложил я, но тень, естественно, ничего не ответила. Однако замерла на месте и не предпринимала поползновений двинуться под креслами вперед.
— Так-то лучше, — сказал я, закутался в одеяло и снова заснул. В этот раз без сновидений.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В Шереметьево я не стал испытывать судьбу и, как рекомендовалось в первичной версии вариатора, прошел таможенный контроль у девятой стойки. Таможенник оказался молодым, крепким парнем с приятным, располагающим к себе лицом. Такие люди запоминаются надолго, и мне показалось, что мы где-то встречались. Если не с ним, то с кем-то очень похожим. Он полистал мой паспорт, посмотрел на фотографию, затем мне в глаза и поставил штамп.
— Welcome to Russia, mister Smith!
— Thank you, — вежливо кивнул я, забрал паспорт и прошел к выходу. Какое к черту «Добро пожаловать!», когда по местному времени прошло три дня, как я вылетел из России? Уместнее было бы «С возвращением!», но, когда у пассажира всего один кейс, таможенники не обращают внимания на штампы в паспорте… Вдруг я понял, кого напоминает таможенник. Очень захотелось обернуться и посмотреть, чтобы окончательно удостовериться, но я не стал этого делать. Как бы на таможне не восприняли мой взгляд превратно и не устроили личный досмотр. Представляю лица таможенников, когда они кроме ста тридцати тысяч долларов обнаружат еще и тень. Тогда вытирки точно не избежать.
Я вышел в общий зал и остановился, пытаясь припомнить лицо таможенника. Не было у таможенника флуктуационного следа, но он, как родной брат, был похож и на сэра Джефри, и на седовласого мужчину, посетившего номер сэра Джефри после меня, и на двух крепких парамедиков, растаявших в ночном переулке Нью-Йорка вместе с машиной «ambulance».
Я чертыхнулся. Мало ли на свете похожих людей? Говорят, английский драматург Бернар Шоу и русский физиолог Иван Павлов были похожи как две капли воды. А в моем случае речь идет лишь об определенном типе лица. Словно одной расы, как китайцы, которые, по пословице, для европейца все на одно лицо. Если на этом зациклиться, то и до паранойи недалеко.
Однако зацепили меня «сэр Джефри со товарищи», и сильно зацепили, если в местных стали мерещиться. Не было у таможенника флуктуационного следа, не бы-ло!
Все же я не удержался, обернулся и посмотрел на таможенника сквозь стеклянные двери. Но ничего не увидел. Как и ультрафиолет, стекло не пропускает сквозь себя флуктуационное свечение.
До прыжка в базовое время был еще час, и я поволочил утяжеленное тенью тело на второй этаж в кафетерий. Там и посидеть можно, и «Баварского» пива выпить. Настолько понравилось пиво, что уже соскучился.
Поднимаясь по эскалатору, я снова, как три дня назад, ощутил на себе чей-то взгляд, но в этот раз объектив камеры слежения был направлен в другую сторону. Либо дежавю, либо паранойя. Либо за мной на самом деле кто-то наблюдал, но теперь напрямую, а не через просветленную оптику. Лучший агент вовсе не тот, кто умеет уходить из-под наблюдения, а как раз наоборот — умеет независимо вести себя, находясь под колпаком. Я не террорист, не шпион, работаю только на самого себя и опасаться мне некого. Неприятно, конечно, когда за тобой наблюдают, будто за насекомым под стеклом, но уходить от слежки я не собирался. Зачем вызывать необоснованные подозрения? Наблюдают, и пусть себе… Лишь бы препарировать не надумали.
Взяв две бутылки «Баварского», пакетик соленых орешков, я сел за свободный столик у окна. Откупорил одну бутылку, поднес ко рту… И почувствовал что за мной наблюдает уже не одна пара глаз, а как минимум десяток. Почти все посетители кафетерия смотрели на меня: кто с восхищением, а кто смущенно пряча улыбку.
Я поставил пустую бутылку на стол, конфузливо прикрыл рот ладонью, неблагозвучно отрыгнул и взял орешек из пакетика. Н-да, устроил цирковое представление… Среди местных никто не сумеет выпить бутылку пива одним махом: нужна не только тренировка, но и особое горло.
Вторую бутылку я уже пил неторопливо, маленькими глотками, контролируя себя. Смакуя. Дурные привычки оттуда  надо искоренять. В конце концов я нахожусь здесь, чтобы жить в свое удовольствие, а какое удовольствие я испытал, выпив пиво залпом? Никакого, разве что продемонстрировал пращурам, что строение моего горла несколько иное, но гордиться здесь нечем. В книгу Гиннесса мне попадать категорически запрещено.
Внимание пассажиров ко мне ослабло, зато неожиданно проявилось со стороны уже знакомого рыже-серо-белого котенка. По-хозяйски проходя мимо столика, он лениво посмотрел в мою сторону и неожиданно замер на месте. Затем присел, распушил шерсть, постучал по полу хвостом и стремглав бросился в атаку на мои брюки.
— Брысь, — шикнул я, пытаясь сбросить котенка с ноги. — Ветчины у меня нет, одни орешки.
Не тут-то было! Не хотел ветчины котенок со счастливым окрасом. Он охотился на то, что никто из людей пока не замечал, но что не укрылось от кошачьего взгляда — за клочком межвременной тени. И тень ему потакала, подразнивая котенка из-под туфель и явно заигрывая.
— Тебе не стыдно? — шепотом попытался я урезонить тень. — В кошки-мышки решила поиграть?
Тони было ничуть не стыдно. А котенку тем более — он с таким хищническим азартом набрасывался на колеблющуюся тень, что я начал опасаться не только за целостность брюк, но и туфель. Верь после этого, что трехцветные кошки приносят счастье.
Я схватил котенка за шиворот, отшвырнул в сторону, но только раззадорил его, и он с утробным мявом вновь бросился атаковать мои туфли.
— Пшел вон! — прикрикнул я, убирая ноги в сторону.
Котенок проскочил мимо, развернулся и устремился в новую атаку.
На меня вновь стали обращать внимание, на этот раз не только посетители кафетерия, но и пассажиры из зала ожидания. Как бы не заметили, на кого на самом деле охотится котенок. Я вскочил со стула и чуть ли не бегом направился к эскалатору. Может, и побежал бы, если бы на мне не висела тяжеленная межвременная тень. Котенок не отставал, то и дело цепляя когтями за штанины.
— Так его! — весело заключил кто-то за моей спиной. — Нечего отрыгиваться в общественном месте!
Запрыгнуть на эскалатор котенок не рискнул, и на ступеньках я перевел дух. Давно пора понять, что с тенью не соскучишься…
Полчаса я слонялся по первому этажу аэропорта, заглядывая в сувенирные киоски и аккуратно обходя ярко освещенные места, но под ноги принципиально не смотрел. Обидела меня тень, причем не столько тем, что заигрывала с котенком, сколько тем, что я был вынужден оставить в кафетерии недопитую бутылку пива и орешки. Скаредность по отношению к пищевым продуктам мне никогда не изжить. Не один я такой — дон Карлеоне, известный мафиози двадцатого века, чье детство прошло в беспросветной нищете, уже будучи миллиардером, до конца жизни собирал с обеденного стола крошки. Мне миллиардером стать не суждено, но к крошкам я отношусь аналогично. Кто не испытал нужды, тому не понять.
Пока я бесцельно бродил по аэропорту, убивая время до расчетного прыжка, мне казалось, что я обязательно должен встретиться с таймстеблем Воронцовым, хотя по местному времени прошло трое суток. Но что такое трое суток для таймстебля, обещавшего не спускать с меня глаз? Я редко чему верю, но в то, что это не пустые слова, верил. Однако не только Воронцова, но и вообще кого-либо с флуктуационным следом не встретил. Что ж, и такое бывает, хотя годы между вторым и третьим тысячелетием считаются наиболее посещаемыми туристами-хронерами.
Наконец подошло мое время. Я прошел в туалет, подспудно ожидая, что именно там встречусь с Воронцовым. Но в туалете были обычные пассажиры, местные, и никто не светился флуктуационным следом. Приятно, когда опасения не сбываются.
Закрывшись в шестой кабинке, я достал джамп, набрал дату прибытия и выждал пару минут до оптимального времени прыжка. Очень хотелось, чтобы во время прыжка тень осталась во вневременье, но мечты сбываются гораздо реже, чем опасения. Прыгал я уже с ней, хотя и не знал тогда, какой именно субстанцией наградил меня временной разлом. Надеяться нечего.
В базовом времени был поздний вечер. В туалете горели лампы дневного света, журчала вода, шаркала обувь, гудел тепловентилятор. Давно подметил, что вечером в общественных туалетах наибольший наплыв посетителей. Я закрыл дверцу на щеколду, достал из кейса лингвистический программатор, включил его и в течение пяти минут вернул себе знание русского языка с московским произношением. Ни к чему в базовом времени американизированный английский с виржинским выговором.
Открыв кабинку, я прошел к умывальнику. Всё — акция закончена. Мавр сделал свое дело, мавр умывает руки. Всегда приятно вернуться в базовое время, почти как в родной дом. Конечно, никто меня здесь не ждет, никому я не нужен, но квартира в сталинском небоскребе — единственное место во времени и пространстве, где я могу отдохнуть, не заботясь о возможных флуктуациях. И даже тяжесть висящей на мне тени не могла испортить предвкушение предстоящего отдыха.
Народу в туалете было много, но я принципиально ни на кого не обращал внимания. Хватит себе нервы трепать — хотят за мной следить, пусть следят. От службы стабилизации все равно никуда не денешься, таймстебли везде достанут.
Я вышел из туалета, прошел несколько шагов… И в этот момент кто-то весьма невежливо придержал меня за локоть.
— Good evening, mister Smith.
«Легок на помине!» — узнал я голос и попытался резким движением освободиться. Не тут-то было. Пальцы таймстебля Воронцова впились в локоть железной хваткой. Что-что, а силы постантам не занимать.
— Вы ошиблись, — сказал я, оборачиваясь.
Тусклые глаза таймстебля смотрели на меня с ехидным прищуром.
— Ой ли? — Он улыбнулся и стал очень похож на жабу. Серо-зеленое лицо, растянутые до ушей губы, выпуклые равнодушные глаза. — Может, и паспорт покажете?
— И все-то вы, Игорь Анатольевич, обо мне знаете… — вздохнув, покачал я головой. При мне действительно был только американский паспорт на имя Теодора Смита.
— Все не все, но многое, — согласился таймстебль.
— В таком случае что вам от меня надо? Закон я не нарушаю, видите мой флуктуационный след? — не подумав, брякнул я и похолодел. Из-за тени у меня светились только кисти рук и голова.
Воронцов окинул меня взглядом сверху донизу, приподнял правую бровь.
— Вижу, — кивнул он. — Именно потому вы меня сейчас и заинтересовали. Вы что, в белье из стекловолокна? Зачем? От кого вы прячете флуктуационный след?
Врал Воронцов безбожно — по лицу было видно, что только сейчас обратил внимание, как светится мой флуктуационный след.
— Когда что-то прячут, — сказал я, — то прячут все, а не часть. Вас не устраивает уровень свечения моего флуктуационного следа?
— Да нет, уровень в норме… — неопределенно протянул Воронцов и предложил: — Давайте-ка отойдем, а то стоим у порога туалета. Люди ходят, на нас натыкаются…
Не отпуская мой локоть, он увлек меня в сторону, и тогда мне показалось, что какого-то особенного дела у таймстебля ко мне нет. Просто хотелось ему придраться, и он искал повод, за что зацепиться. Неужто в самом деле настолько вредный, что выполняет свое обещание не давать мне спуску?
Мы прошли несколько шагов по направлению к эскалатору на второй этаж, и когда я понял, что Воронцов ведет меня в кафетерий, то заупрямился. За четыре года котенок стал взрослым котом, его мог кто-то забрать к себе домой, но он мог и здесь прижиться. Что скажет Воронцов, когда увидит игры кота с моей тенью?
— По-моему, мы достаточно отошли от туалета, — сказал я, останавливаясь. — И отпустите мой локоть, на нас люди оглядываются, принимая за голубых.
— Вас это сильно волнует? — поинтересовался Воронцов, но локоть отпустил.
— Будь вы посимпатичнее, то — нет, — не выдержав, съязвил я.
— Я хотел пригласить вас в кафетерий, — никак не отреагировал на колкость Воронцов. — Посидели бы за столиком, поговорили…
— О чем?
— Нашли бы тему, — пожал плечами Воронцов. Смотрел он в сторону, говорил тоже в сторону, и по нему чувствовалось, что он и сам не знает, о чем бы мы разговаривали в кафетерии.
— С чего вы взяли, что мне понравится наблюдать, как вы пьете свою болотную гадость, а затем закусываете пластиковым стаканчиком? — в открытую начал дерзить я. Очень мне не нравилось, как он меня обихаживает. Что он хотел и почему так вежливо разговаривал? В казино он не церемонился.
В этот раз колкость достигла цели. Воронцов потемнел и без того темным лицом и исподлобья посмотрел на меня.
— Не забывайся, Егор Николаевич, — натянуто сказал он, глядя неподвижными зрачками куда-то поверх моего плеча, — я все-таки блюститель стабильности.
— С этого и надо было начинать, — пробурчал я.
Воронцов снова смерил меня взглядом.
— А что это вы так странно ходите? — вновь перейдя на «вы», спросил он. — Копчик во время акции ушибли?
Я вздрогнул и внимательно посмотрел в глаза таймстебля — почти такой же вопрос о копчике задавал мне сэр Джефри. Но Воронцова, похоже, абсолютно не интересовал ответ: не глядя на меня, он продолжал смотреть куда-то мне за спину.
Меня подмывало обернуться и проследить за его взглядом, но я сдержался. Не верил я в своей жизни никому, а таймстеблям в особенности. Знаю эту уловку — так смотрят во время драки, чтобы отвлечь внимание собеседника перед ударом. Впрочем, и в то, что он задумал со мной драться, я не верил.
— Дался вам мой копчик, — отрезал я, подразумевая, что имею в виду не только лично Воронцова, но и сэра Джефри. Однако надежда, что таймстебль проговорится и выдаст свою связь с сэром Джефри, была призрачной.
— Ваш копчик мне ни к чему… — равнодушно согласился он. В неподвижных глазах что-то мигнуло, будто Воронцов увидел за моей спиной то, что давно ожидал, и он наконец перевел взгляд на меня. — Все, что вы делаете во время своей акции, ваше личное дело, если после этого не возникает флуктуация.
— Ну?
Я изобразил на лице крайнюю степень удивления.
— Что ну?
— Вы полагаете, я не знаю азбучных истин?
Воронцов фыркнул и насмешливо посмотрел мне в глаза. Непонятная двойственность, когда он говорил со мной, а сам чего-то ждал, исчезла.
— Жаль, Егор Николаевич, что вы не настроены на доверительный разговор, — покачал он головой. — Хотелось с вами поболтать на отвлеченные темы, но вы… Увы! Что ж, в таком случае не смею задерживать. Всего вам доброго.
Он кивнул, развернулся и медленно двинулся к пандусу на второй этаж.
Я недоуменно уставился вслед таймстеблю. Странное предложение, странный разговор… Чего он хотел? Обернувшись, я прикинул направление его взгляда и увидел стеклянные входные двери в здание аэропорта. Люди входили, выходили, и ничего необычного я не увидел.
Возможно, он увидел там ожидаемое событие, возможно, кто-то из коллег подал ему какой-то знак, скажем, начала операции, к которой я не имел никакого отношения. А Воронцов, мирно беседуя со мной и вымучивая из себя необязательные вопросы, отвлекал чье-то внимание… Либо же ничего такого не было и в помине, а Воронцов осуществлял свое обещание плотной опеки. И его вежливый тон, показушное незнание, о чем со мной говорить, красноречивые взгляды за спину — всего лишь хитроумная игра, чтобы сбить меня с толку и заставить нервничать. Если так, то он еще тот тип.
Я взял себя в руки. Нечего душу травить по пустякам, не доставлю Воронцову такого удовольствия.
Развернувшись, я медленно побрел к выходу из здания аэропорта, таща на себе тяжеленный скафандр межвременной тени. Неужели со стороны я действительно выгляжу так, будто кто-то поддал мне ногой под зад?
Как только я вышел из ярко освещенного зала аэропорта на площадь, тень соскользнула с меня и растаяла в темноте. Ночь — время теней, и она, видимо, решила порезвиться, как в самолете во время рейса. О том, чтобы тень не вернулась, я уже не мечтал, а чьи коленки она будет тискать, было безразлично. Спасибо и на том, что сняла непомерный груз с тела.
По варианту отхода из аэропорта меня должен был везти на «тойоте» молодой таксист-балагур, который всю дорогу рассказывал бы анекдоты. Но из-за встречи со злопамятным таймстеблем к стоянке такси я подошел на пару минут позже и увидел лишь сигнальные огни уходящей «тойоты», а на ее месте стояла видавшая виды «Волга».
— Едем?
Из такси высунулся круглолицый лысый шофер с вислыми хохляцкими усами, отчего вид у него был такой же унылый и непрезентабельный, как и у машины.
Я нерешительно потоптался на месте. Опять я выпал из графика и ступил на тропинку временной неопределенности.
— А доедем? — с сомнением поинтересовался я, оглядывая машину.
— Возьму только по счетчику, — уклончиво заверил таксист.
— Разве что по счетчику… — криво усмехнулся я, забрался на заднее сиденье и назвал адрес.
Как только такси тронулось с места, мои сомнения и обтекаемый ответ таксиста полностью подтвердились. Мотор машины глухо, с перебоями, заворчал, будто астматик на смертном ложе.
— Ничего, сейчас на трассу выедем и все будет нормально. С ветерком довезу! — многообещающе заверил таксист, оборачиваясь ко мне.
Я ничего не ответил и отвернулся к окну, не разделяя его оптимизм. Все в акции пошло наперекос, даже обратная дорога, и я мечтал только об одном; быстрее добраться домой. Не родной дом, но иного у меня не было. Таксист понял мое настроение и больше с разговорами не приставал.
Когда мы выехали на Ленинградское шоссе и набрали скорость, мотор заработал более ровно, но зато начали дребезжать дверцы. За окном в блеклом свете фонарей мельтешил частокол деревьев, мимо с шорохом проносились тени встречных автомобилей.
В салоне было темно, и тени я не видел. Наверное, лежит у ног, как в такси в Нью-Йорке, либо все еще бродит в окрестностях аэропорта… Я глянул в окно и увидел, что не собиралась тень ни покидать меня, ни спокойно лежать у ног. Осваиваясь в новом для нее пространстве, тень резвилась, и резвилась напропалую. Изобразив из себя черную гоночную автомашину, она неслась рядом с такси, заходя то с одной стороны, то с другой, но не обгоняя.
Заметил тень и таксист, поглядывая в зеркало заднего вида.
— Чего ты там нудишься? — бурчал он в вислые усы. — Обгоняй!
Он сторонился то влево, то вправо, давая машине сзади возможность для обгона, но тень тут же уходила назад.
— Хоть бы подфарники включил… — бурчал таксист. — Едет как привидение…
Наконец тень рывком обошла такси слева, ушла вперед, а затем, трансформировавшись в кошмарное чудище с раскинутыми в стороны клешнями, стремительно бросилась в лобовую атаку на старенькую «Волгу».
Таксист даже не успел затормозить, как тень прошила салон насквозь и исчезла.
— Ап! — икнул таксист, резко сбрасывая скорость.
Меня качнуло вперед, кейс слетел с сиденья на пол.
— В чем дело? — недовольно поинтересовался я, делая вид, что не имею ни малейшего понятия о происходящем.
— Вы… Вы видели? — прохрипел таксист, бросив взгляд на меня в зеркальце. Лицо у него было серым, глаза — как плошки, вислые усы мелко подрагивали.
— Что видел?
— Машину… Черную…
— Тут много машин.
Таксист покрутил головой, расстегнул ворот рубашки и, бросив на меня недоверчивый взгляд в зеркальце, еще больше сбросил скорость. Мотор снова стал чихать и фыркать.
На большой скорости нас обошел черный «форд».
— Эта, что ли? — спросил я, изображая полное непонимание ситуации.
Таксист ничего не ответил, исподтишка бросил на меня взгляд в зеркальце, еще больше побледнел и втянул голову в плечи. Не верил он в мою невиновность, хотя я ему не дал никакого повода.
Тень опять начала шалить. Цепляясь за обгоняющие такси автомобили, она прыгала с них на капот такси и тут же исчезала, заставляя таксиста вздрагивать вместе с машиной. Мотор «Волги» фыркал, таксист икал, и я не был уверен, кого из них первого хватит кондрашка. Но урезонивать тень не собирался. Тогда таксист наверняка угодит в сумасшедший дом, а мой флуктуационный след засияет как электрическая лампочка.
Когда въехали в город, таксист, пытаясь избавиться от преследовавшего его наваждения, начал петлять по переулкам, но стало еще хуже. Тень выпрыгивала из подворотен, размазывалась по ветровому стеклу, корчила зверские рожи и довела таксиста до полного остекленения в глазах. Как он не врезался в столб — ума не приложу.
Первыми сдали нервы у такси. Мотор закашлял, зачихал, и машина остановилась в двух кварталах от моего дома. Не подозревал, что механизмы могут сбрендить. Но и для шофера испытание сумасбродной тенью не прошло даром. Он застыл, как изваяние, мертвой хваткой вцепившись в баранку.
— Что, получилось только по счетчику? — как ни в чём не бывало спросил я, намекая, что до дома таксист меня не довез.
Он никак не отреагировал, остекленевшим взглядом вперившись сквозь ветровое стекло. Тогда я перегнулся через сиденье, посмотрел на счетчик, отсчитал деньги и протянул водителю.
— Держи, как договаривались.
Таксист не шелохнулся, но неожиданно прогудел замогильным голосом:
— Можешь не платить… Я уже все получил.
Головы он не повернул, стеклянные плошки глаз продолжали смотреть в никуда, руки свело судорогой на баранке.
Да уж, получил он по полной программе. Врагу такой «получки» не пожелаю. Я бросил деньги на переднее сиденье и выбрался из машины. И только захлопнул дверцу, как мотор взревел и машина сорвалась с места со скоростью гоночного болида.
Я проводил «Волгу» взглядом. В плохо освещенном переулке было пустынно и тихо, и только тень трепетала у ног в беззвучном смехе.
— Довольна? — пробурчал я.
Тень завибрировала сильнее.
— А я — нет! Морока ты на мою голову! Подведешь своими выкрутасами под вытирку…
Тень возмущенно вздыбилась безобразным контуром, а затем метнулась от меня в подворотню. Обиделась.
— Это мне надо обижаться на твои проделки! — крикнул я вслед, но она не вернулась. Вернулось эхо, и я почувствовал себя в глупом положении, будто кричал вслед неверной жене. Хорошо я выгляжу со стороны, если кто-нибудь смотрит в окно.
Я огляделся, но в переулке было по-прежнему тихо, пустынно, и в окна никто не выглядывал. Кому нужен одинокий прохожий, мало ли их здесь ходит?
Пройдя по переулку, я свернул в сквер с небольшим искусственным прудом и одиноким фонарем на противоположном берегу и по тропинке, вымощенной тротуарной плиткой, заспешил домой. Сзади возникла тень, но я не стал оборачиваться. Я ей не шофер такси и в пятнашки-страшилки с собой играть не позволю!
Тень догнала меня, выдвинулась вперед, и только тогда я обратил внимание, что была она не угольно-черной, а обычной, серой и ничего общего с межвременной тенью не имела.
Обернуться я не успел. Из глаз брызнули искры, далекий фонарь с отблескивающей гладью воды завращался, а к лицу стремительно приблизилась тротуарная плитка.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Голова раскалывалась, в глазах рябило, в ушах шумело. Я застонал и почувствовал, как меня кто-то аккуратно приподнимает и усаживает. Руки у неизвестного были мягкими, движения бережными, но в то же время в руках чувствовалась недюжинная сила — настолько легко и непринужденно неизвестный поддерживал меня.
Я открыл глаза, закрыл, поморгал, но в глазах продолжало рябить как в закрытом состоянии, так и в открытом. С тем же неприятным постоянством шумело в ушах, но уши я закрыть-открыть не мог.
«Мыслю — значит, существую», — сказал наутро Декарт после очередной жестокой попойки. Я не пил, но, очнувшись после удара по голове, полностью был согласен с определением философа. Впервые в жизни я потерял сознание, но при этом неожиданно обнаружил, что биологический хронометр не остановился и зафиксировал, что мое небытие длилось тридцать две минуты. Много, однако… Не утешало даже то, что, когда Декарт вывел свое гениальное умозаключение, он пребывал вне времени гораздо дольше.
Зрение постепенно восстанавливалось, и сквозь пелену в глазах я увидел далекий фонарь, отражавшийся в зеркале пруда. И фонарь, и пруд медленно раскачивались, будто я сидел на детских качелях.
Наконец мир перестал раскачиваться, и я увидел, что сижу в круге света на тротуарной плитке, а меня поддерживают чьи-то черные руки.
«Негр, что ли?» — подумал я, потрогал затылок и застонал. Ладонь стала липкой от крови.
И тогда вспомнилось все: кто я такой, почему здесь сижу и чьи руки меня бережно поддерживают. Мелькнула глупая мысль: «Как бестелесная тень может меня поддерживать?», но я тут же вспомнил, как она напиталась водой и как скрутила в бараний рог сэра Джефри. Многого я еще не знал о своей тени…
Кейс исчез без следа, и я дрожащими руками проверил карманы. Странно, но, забрав кейс, грабители не обшарили меня. Возможно, тень отпугнула… Ключи от квартиры были на месте, мелкие деньги, американский паспорт на имя Тедди Смита, трофейный нуль-таймер… И даже бриллиант, позаимствованный в качестве трофея у сэра Джефри. Бездумно повертев драгоценный камень между пальцами, я равнодушно посмотрел на блистающие в свете далекого фонаря грани и сунул его назад в карман. Бесполезная вещица. По крайней мере, для меня. Последним я проверил внутренний карман пиджака. Сунул руку и охнул. Били меня не только по голове, наверное, когда упал, добавили ботинком в грудь. Самое паршивое было не то, что сломали пару ребер, а то, что вдребезги расколошматили джамп.
— Что же ты защитить меня не смогла? — укоризненно сказал я.
Тень негодующе вздрогнула, отпрянула от меня, и я едва не упал.
— Опять обиделась, — вздохнул я. — Извини. Ну а мне каково?
И тут я наконец увидел, каково мне на самом деле. То, что я вначале принимал за круг света от фонаря вокруг себя, было моим собственным флуктуационным следом как минимум десятого порядка. Попался-таки пиллиджер…
Мелькнула отстраненная мысль, что первооткрыватель Гудков и понятия не имел о флуктуационном свечении. Эффект свечения и способ его фиксации был открыт значительно позже…
Я поднес ладони к глазам. Исходивший от них флуктуационный свет был настолько ярким, что просматривались мельчайшие капилляры под кожей.
Тень, приняв мои извинения, подползла ко мне и поддержала под локоть. Я горько усмехнулся.
— Интересно, а что будет с тобой, когда меня вытрут из времени? — спросил я.
Тонь не отреагировала. Она не понимала вопроса, не понимала, что такое вытирка, не понимала, зачем меня нужно охранять. Возможно, и ограбление она приняла за игру, аналогичную той, в которую сама играла с таксистом. Кому игра, а кому… Что кошке игра, то мышке смерть.
Не знаю, что больше сказалось, удар по голове или постоянное ожидание, что когда-нибудь совершу непоправимый промах, который приведет к флуктуации времени, но я отнесся к происшедшему на удивление безразлично. Было только бесконечно жаль, что всё в жизни так быстро закончится. А все в жизни — это и есть сама жизнь.
Я погладил тень и поднялся на ноги. Меня сильно качнуло, как пьяного, и тень услужливо поддержала под руку. Поддержка была мягкой, но я опять почувствовал, что сила в тени необычайная. Если бы захотела, то могла меня спеленать, а потом выжать кровавой юшкой, как воду в номере отеля в Нью-Йорке.
— Пойдем домой, — вздохнул я и нетвердой походкой зашагал по тропинке, вымощенной тротуарной плиткой. — Единственное, что мне осталось в жизни, — хорошо выспаться…
Из тени получился прекрасный сопровождающий. Если днем она гирей висела на теле, то ночью не я нес ее, а она меня. Причем несла настолько бережно, что мне оставалось лишь переставлять ноги. Я представил, как мы смотримся со стороны, и усмехнулся. Вид угольно-черного монстра трехметрового роста и неопределенной формы, тащившего на себе мужчину с залитым кровью лицом, никакой иной ассоциации, как с похищением человека нечистым из преисподней, вызвать у постороннего не мог. Если бы нас кто-нибудь встретил по пути, его бы хватила кондрашка. Всю жизнь потом замаливал бы грехи в церкви, а мой флуктуационный след засветился бы светом шестого-восьмого порядка.
К счастью, по пути домой и в подъезде нам никто не встретился, а для моего флуктуационного следа было уже все равно. Что одна флуктуация на моей совести, что две — не имело никакого значения. Хоть сотня, если исход предрешен.
Лифт был выключен, и, когда я представил, что предстоит пешком взбираться на шестнадцатый этаж, меня замутило. Но тень и здесь выручила. Едва я, кряхтя, ступил на первую ступеньку, как тень подхватила меня и вознесла вдоль лифтовой шахты на шестнадцатый этаж. Несмотря на мою апатию, даже дух захватило.
— Нет бы проявить свое умение в небоскребе… — вздохнул я, стоя на лестничной площадке у своих дверей. — Когда я шел девяносто девять этажей… — Я осекся и внимательно посмотрел на тень. — Слушай, если ты умеешь левитировать, то почему на мне висишь тяжким бременем?
Тень смутилась и скользнула за спину. Существовало что-то между нами, была какая-то связь на уровне подсознания, и я понимал тень. Осваивала она наш мир и не имела представления не только о происходящих событиях, но и своих возможностях. Эх. хороший бы тандем у нас получился, если бы…
Я махнул рукой и открыл дверь. Чего по шапке плакать, когда голова к плахе склонилась?
В гостиной кто-то был, и я тупо уставился на полоску света, пробивавшуюся из-под двери.
— Чего встали на пороге, Егор Николаевич? — донесся из гостиной голос Воронцова. — Проходите, не стесняйтесь, будьте как дома.
Ну да, кто еще мог быть в столь поздний час? Впрочем, для кого поздний, а для кого — урочный. Служба стабилизации не спит, не дремлет. Я шагнул вперёд, открыл дверь в гостиную и остановился. Тень благоразумно спряталась за дверной косяк.
В голове отстраненно пронеслось, что и сэр Джефри предлагал располагаться в его номере как дома. «Ушибленный копчик», «быть как дома» — не слишком ли много случайных совпадений?
— Как вы светитесь! Рождественская елка, да и только! — воскликнул таймстебль. — И лицо в крови… Случилось что-то?
Я ничего не ответил, продолжая молча стоять в дверях гостиной. Воронцов сидел за обеденным столом, до ушей растянув в улыбке жабий рот. Нравилось ему быть блюстителем стабильности, нравилось унижать и приводить приговор в исполнение.
— Проходите, проходите, — растекаясь елеем, снова предложил он. — Присаживайтесь.
— Согласно закону в моем распоряжении двадцать четыре часа личного времени, — сказал я. — И это время я хотел бы провести без вас.
Таймстебль гаденько усмехнулся и отрицательно покачал головой.
— Уже не двадцать четыре, а двадцать три часа двенадцать минут, — поправил он. — К тому же закон не запрещает таймстеблю находиться рядом с преступником.
Я смерил его испепеляющим взглядом, молча развернулся и вышел из гостиной.
— Куда вы? — растерялся Воронцов, но я не ответил. Вошел в ванную комнату, закрыл на щеколду дверь и принялся раздеваться.
Тень просочилась в щель под дверью, услужливо включила душ, но сама в ванную забираться не стала. Почувствовала, что хозяину не до развлечений. Пока я принимал душ, а затем обрабатывал витаколлатеном рану на голове и ссадины на груди, тень неподвижно стояла у двери, словно охраняя вход.
Пару раз к двери подходил таймстебль, стучался, что-то говорил, но я не прислушивался, а во второй раз вообще матом послал. А что? Теперь мне все можно.
Подождав, пока первая порция витаколлагена впитается в кожу, я повторил процедуру. На четвертые сутки ребра срастутся, а рана на голове зарастет в течение сорока восьми часов, да так, что и шрама не останется. Беда только в том, что не было у меня четырех суток, и сорока восьми часов тоже не было. До вытирки, как сказал таймстебль, оставалось двадцать три часа двенадцать минут, а сейчас и того меньше.
Закончив обрабатывать раны, я надел халат, открыл дверь. Тень скользнула под халат, повисла на мне, но в этот раз я не ощутил ее веса. Странно в общем-то, почему раньше не умела становиться невесомой? Полетала над ночной Москвой и научилась?
Я глянул на ноги, ожидая увидеть, что они полностью обтянуты черной тенью, как колготками, но ноги были самыми что ни на есть обыкновенными. Тогда я посмотрел в зеркало на свою спину и увидел нечто напоминающее трепыхающиеся черные крылышки. Этакий аггел из преисподней. Тень и здесь научилась прятаться, причем не без юмора.
Когда я вошел в гостиную, то увидел ужинающего за столом таймстебля. Преотвратное зрелище. Пальцами он извлекал из большой кружки ползучую ржавую плесень, отправлял ее в рот и закусывал листочками отрывного календаря.
— Пока вы мылись, я решил перекусить, — сообщил он набитым ртом. — Не возражаете?
— Не возражаю. Чувствуйте себя как дома, — процедил я, надеясь, что он ответит так же, как я ответил сэру Джефри: «С этим у меня проблемы». Очень хотелось убедиться, что сэр Джефри работает на службу стабилизации.
Но он ответил по-другому, явно мстя мне за предложение отведать красной икры:
— Спасибо. Не желаете присоединиться? — Приглашающим жестом он пододвинул ко мне кружку. — Листки календаря не предлагаю, вкус у них так себе. Вот когда печать на бумаге осуществлялась со свинцовых матриц — это да!
Воронцов мечтательно закатил глаза.
— Вас бы сейчас сфотографировать и снимок на Украину переслать для рекламного плаката. Цвет ржавой плесени там сейчас ценится, а у вас и физиономия подходящая — один в один как у их президента.
Я подошел к бару, достал бутылку водки, стакан, сел напротив. Воронцов так и не удовлетворил мое любопытство — связан он с сэром Джефри или нет. Да и какое это имело значение при тех крохах времени, которые остались до вытирки?
— Не советую пить, — строго сказал Воронцов, наблюдая, как я наполняю стакан.
— Это еще почему? — не согласился я, продолжая наливать. — Приговоренному к смерти не отказывают в последнем желании.
Воронцов взял стакан и отодвинул в сторону.
— Зачем, по-вашему, преступнику дается двадцать четыре часа после флуктуационного сдвига? — спросил он.
— Чтобы он привел мирские дела в порядок, — криво усмехнулся я, — и с чистой душой канул в небытие.
Я потянулся за стаканом, но Воронцов отодвинул его еще дальше.
— Это время дается для того, чтобы преступник попытался исправить флуктуационный сдвиг.
— Да неужели?! — воскликнул я с таким видом, будто услышал спасительную новость, и заглянул в мутные глаза блюстителя стабильности. Но не увидел в них ожидаемого злорадства. И глаза, и выражение лица Воронцова были серьезными, словно его в самом деле тревожила моя предстоящая вытирка.
Тогда я встал, принес из ванной комнаты пиджак и вывернул из потайного кармана на стол осколки разбитого вдребезги джампа.
— Еще вопросы будут?
Я бросил пиджак на пол, сел и снова потянулся к стакану. Однако и в это раз его не получил.
— У вас что, нет запасного джампа?
— И об этом меня спрашивает блюститель стабильности?
Я выразительно посмотрел на Воронцова. Производство джампов строго контролировалось службой стабильности, к тому же их изготавливали с настройкой на индивидуальные характеристики владельца, поэтому никто другой воспользоваться джампом не мог. Любой, кто пытался кустарным образом настроить джамп или сделать его дубликат, легко вычислялся по флуктуационному следу, и соответствующие санкции следовали незамедлительно.
— Выходит, вы сейчас в безвыходном положении?
— Выходит, что выходит… Отдайте стакан! Мне что, из горлышка пить?!
Воронцов перестал двигать стакан, но не отдал, а крепко зажал в руке.
— Быстро вы сдались. Не ожидал от столь активного пиллиджера.
— А вы что, хотите помочь? — раздраженно буркнул я, пытаясь отобрать у него стакан.
— Да, — спокойно сказал Воронцов.
Я замер от неожиданности и посмотрел ему в глаза. Мутный взгляд таймстебля ничего не выражал, но Воронцов не врал.
Кровь ударила в голову, и я наконец понял, зачем таймстебль задержал меня в аэропорту ничего не значащим разговором, почему таксист не довез меня до дома. а высадил в переулке у сквера, и отчего осколки моего джампа усеивали сейчас столешницу обеденного стола. Акция против меня была до мелочей рассчитана заранее… Вовсе не то, что я подумал, имел в виду таксист, когда сказал, что он «уже все получил». Мой проезд «от и до» был оплачен!
Страстно захотелось заехать кулаком в серую пупырчатую харю постанта, причем вложить в удар не только всю свою силу, но и гигантскую мощь межвременной тени. Однако я пересилил себя и сдержался. Еще больше, чем расплющить в блин морду Воронцова, мне хотелось жить.
— Зачем вам это нужно? — прохрипел я сдавленным горлом.
Воронцов нехорошо оскалился мелкими зубами. Будто жаба улыбнулась, если бы у нее были зубы.
— Скажу — не поверите.
— А вы скажите так, чтобы поверил.
— Хм… — Он усмехнулся. — Резонно. Допустим из чисто альтруистических побуждений.
Я фыркнул.
— Ну вот, я же говорил…
— Вы обещали, что я поверю.
— Да?
— Да.
— А вдруг мне нужны деньги? — сказал Воронцов, демонстративно оторвал листок от перекидного календаря и принялся жевать. — Вы не допускаете, что постантам тоже хочется красиво жить?
Я посмотрел на него, подумал.
— Ближе к истине, но не то. От денег вы не откажетесь, но они вторичны.
— Что же остается? — Он хитро прищурился, запустил пальцы в кружку, прихватил щепоть ржавой плесени и отправил в рот. — Остается ваша бессмертная душа…
Он хихикнул и поперхнулся.
У меня вновь зачесались кулаки.
— То есть вы меня вербуете? — натянуто спросил я.
— В некотором… — Воронцов заперхал. — Так сказать… — Он прокашлялся и наконец закончил: — В некотором смысле вербую. Но в личных целях.
— И в каких же, позвольте поинтересоваться?
— А вам, Егор Николаевич, не все ли равно? Чего вы торгуетесь? На кону ваша жизнь! И в вашем распоряжении осталось всего двадцать два часа двадцать девять минут, чтобы исправить флуктуацию. Успеете рассчитать варианты?
Я посмотрел на Воронцова долгим взглядом. Часов у него на руке не было.
— Как это вы, Игорь Анатольевич, столь точно определяете время? — спросил я, оттягивая решение. — Насколько мне известно, у постантов биологический хронометр дает сбои.
— Кхе-кхе! — гаденько хохотнул Воронцов и выразительно глянул мне за спину. — А вы туда посмотрите!
Я оглянулся и увидел на стене часы с кукушкой. Совсем о них забыл. Мне они ни к чему, интерьер в квартире принадлежал хозяйке.
— Кстати, — заметил Воронцов, — ходики тикают. Пока вы думаете, осталось двадцать два часа двадцать восемь минут.
— Хорошо, — вынужденно согласился я. — Деваться некуда… Как вы собираетесь вытащить меня из переплета?
— Я?! — безмерно удивился таймстебль. — Никак. Это ваша забота.
— Не понял?
— Единственное, что сделаю, обеспечу вас аппаратурой. — Он оставил стакан с водкой в покое, достал из кармана джамп и положил на стол передо мной. — Прошу. Резервный вариатор, насколько мне известно, у вас есть, и вам нужен только джамп.
— Он что, подстроен к моим индивидуальным характеристикам? — спросил я, намекая, что моя вербовка была спланирована заранее. К джампу я не притронулся.
— Это джамп службы стабильности, и он не имеет идентификационной защиты, которой снабжаются все джампы хронеров. В нашей работе всякое случается…
— А как же защита от местных?
— Наберете код — триста сорок шесть, зафиксируете его, затем наберете «time», и он будет работать в режиме джампа. В остальных случаях он, аналогично вашему джампу, работает как мобильный телефон.
— Вы мне его на время ссужаете или как?
— Или как.
— Ну хорошо…
Я неуверенно протянул руку, но Воронцов перехватил ее и отвел в сторону.
— Помнится, вы упоминали о вторичном аргументе моего альтруизма.
Я поморщился.
— Сколько?
— Пятьдесят тысяч.
— Солидно…
— Не торгуйтесь, свою жизнь покупаете.
— А вы — мою душу… Что еще, кроме денег, я буду должен?
— Я не дьявол, и сейчас не Средневековье, поэтому ваша душа мне до лампочки. Будут некоторые мелкие поручения.
— Какие?
— В свое время узнаете.
Я тяжело вздохнул, кивнул, и Воронцов отпустил мою руку.
— Надеюсь, вы понимаете, что мою помощь афишировать не надо? — вкрадчиво заметил он.
Я посмотрел на него и отвел взгляд. В отсутствие санкции на его действия не верилось, но для меня не имело никакого значения, от кого буду зависеть: от службы стабилизации или только от личных амбиций таймстебля.
— В любом случае это кабала… — сказал я. — Сейчас у меня таких денег нет.
— Знаю, — улыбнулся Воронцов. — Но завтра будут.Я многое о вас знаю, причем наперед. И так будет всегда, запомните это хорошенько.
Он в упор смотрел на меня, снисходительно улыбался, и я впервые не увидел в его глазах мутной поволоки.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Спать я не ложился и всю ночь, а затем почти весь день просидел за резервным вариатором, подыскивая приемлемые пути исправления флуктуации. Болела голова, от витаколлагена, регенерировавшего костную ткань и кожные покровы, клонило в сон, я лошадиными дозами пил кофе, но он помогал слабо. Пришлось принять стимулятор, отчего резко снизилась регенеративная функция витаколлагена, однако в условиях дефицита времени выбирать не приходилось. Если мне суждено быть вытертым, то кости в любом случае не успеют срастись. Как с витаколлагеном, так и без него.
Виновника флуктуации я определил быстро. Им оказался некий Сэм Рудаков (по паспорту Семен), наркодилер средней руки, задолжавший крупную сумму за партию специфичного товара. Сегодня вечером, если бы он не вернул долг, то должен был поплатиться жизнью, так что сто тридцать тысяч долларов в моем кейсе оказались для наркодилера весьма кстати. Как и почему Сэм-Семен решился на грабеж, почему выбрал именно меня (подозреваю, без наводки службы стабилизации не обошлось) и каким образом сохраненная жизнь Рудакова и мои деньги могли вызвать флуктуацию столь высокой степени — выяснять не было времени. С другой стороны, высочайшая степень флуктуации говорила о временном сдвиге, кардинально меняющем развитие чуть ли не всей цивилизации. Любопытная ситуация… В то, что на историю могли повлиять какие-то сто тридцать тысяч долларов, не верилось, но и в то, что крутой поворот в развитии человечества совершит какой-то рядовой наркодилер, верилось еще меньше. Как-то я, ради интереса, просчитал на вариаторе, что случится, если физически устранить кого-нибудь из современных российских политиков. Я отобрал два десятка фамилий и бросил жребий. Жребий пал на некоего Чубайса, и, когда я обсчитал его судьбу, моему изумлению не было границ. Оказывается, в каком возрасте его ни ликвидируй: хоть в колыбели, хоть в старости, — это никак не отразилось бы на ходе всемирной истории. Флуктуация максимум третьего порядка. В общем-то и понятно — мелкая сошка эпохи перемен. Кто, например, кроме историков, помнит о лорде Керзоне, видном политике начала двадцатого века? При жизни о нем много говорили, он многое сделал, однако, не будь его, возникшая по факту его исчезновения флуктуация рассосалась бы лет через тридцать-сорок без каких-либо последствий. А тут какой-то мелкий наркодилер с незатухающей во времени флуктуацией…
Впрочем, когда решается собственная судьба, то наплевать, что было бы с человечеством без Чубайсов. керзонов, но с наркодилером Рудаковым… Однако, сколько я ни бился с расчетами, не находил варианта ликвидации флуктуации. О том, чтобы остановить Рудакова до ограбления, не могло идти речи, так как этот вариант предусматривал временную петлю, когда я сам меняю свою судьбу, а в таких случаях вероятность самопроизвольной вытирки достигает девяноста процентов. Я перебрал около сотни вариантов, как забрать у грабителя свои деньги, от момента моего ограбления до возвращения Рудаковым его долга, но ни один из них не снимал флуктуации.
До урочного часа оставалось немногим более двух часов, а решения все не было. Обычно, когда я обсчитывал варианты акций, положительных решений насчитывалось несколько десятков, и я имел возможность выбирать оптимальный вариант. Сейчас же не было ни одного. Ни од-но-го! Свои деньги я возвращал во всех вариантах, но это никак не влияло на флуктуацию. Быть может, не в деньгах дело и я не должен их забирать? Тогда почему Воронцов с уверенностью пообещал, что завтра, то есть уже сегодня, деньги у меня будут? Знал он, со всей определенностью знал, что мне предстояло делать, но ничему-то не сказал…
Вконец отчаявшись, я отключил установленные мною ограничительные опции для проведения обсчета акций, снова загрузил обсчитанные варианты… и, когда вариатор выдал заключение, мурашки побежали по спине. Во время акций я часто вижу, как гибнут люди, но, даже с полной уверенностью зная, что какой-то конкретный человек через минуту умрет, я стараюсь никого не убивать. Есть все-таки какая-то черта, через которую лучше не переступать. Да, бывали случаи, когда приходилось увечить, как, например, я поступил с уборщиком в южной башне Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, но убивать… Поэтому и выставил в вариаторе опцию, исключающую возможность моего участия в убийстве. Сейчас же, когда я отключил эту опцию, вариатор с бесстрастностью машины выдал заключение, что флуктуация исчезнет только со смертью Рудакова. Во всех обсчитанных мной вариантах без исключения. И абсолютно не имело никакого значения, каким образом я должен это сделать. Наркодилер должен умереть. Однозначно. С кристальной четкостью я осознал, кто подписал ему приговор, а теперь хочет привести в исполнение моими руками. Ай да служба стабилизации… Похоже, ее агенты отслеживали не только поведение хронеров, но и проводили свои акции по исправлению исторических линий. А я, недотепа, подумал, что Воронцов просто хочет подзаработать, что он тоже вроде бы человек… Во всяком случае, произошел от человека и, поэтому ничто человеческое ему не чуждо. Да, но как он мне мозги пудрил! На сто процентов уверен, что он и за деньгами придет, хотя, по большому счету, не я должен платить Воронцову, а служба стабилизации мне за изменение реальности.
Я откинулся на спинку стула. До урочного часа оставалось полтора часа, и узнать, в чем смысл операции по изменению реальности, определенно не успею. На такое нужно, как минимум, неделю, а то и больше. Да и надо ли? Лезть в тайные операции службы стабилизации равносильно засвечиванию флуктуационным следом, а насколько я теперь понял, служба стабилизации занимается не только вытиркой преступивших закон, но и элементарным физическим устранением неугодных. Наверняка кто-то из блюстителей стабильности сейчас отслеживает на вариаторе мои действия в режиме реального времени… Так что не стоит и пытаться выяснять, кто и когда навел Рудакова на меня и тем более в чем смысл его ликвидации.
И все же кое-что я выяснил. Вывел на экран лицо Рудакова и внимательно рассмотрел со всех сторон. Пусть думают, что запоминаю лицо жертвы, на самом же деле я пытался найти в нем сходство с сэром Джефри. Искал, но так и не нашел. Я очень надеялся, что компания похожих друг на друга хронеров в отеле «Виржиния» не имеет никакого отношения к службе стабилизации. Все-таки они люди, а не постанты…
Выбрав первый попавшийся под руку вариант акции, я минут пятнадцать штудировал его. Вариант был не из лучших, поскольку включал в себя элементы временной петли, и раньше я бы никогда на такое не пошел. Но сейчас выбирать не приходилось — не так-то много времени осталось до урочного часа, хотя был уверен, что мне позволили бы его просрочить. Однако в таком случае в службе стабилизации поняли бы, что я разгадал их игру, а давать козыри против себя я не собирался. Несколько козырных карт должно быть и у меня в рукаве. Авось пригодятся.
Когда я отключил вариатор и начал одеваться, тень лениво выползла из-под дивана, открыла ящик стола, достала запасные нокт-очки и подала мне.
— Спасибо, — поблагодарил я. О нокт-очках я как-то не подумал, хотя предстояло работать ночью. Молодчина, тень, понимает меня без слов все больше и больше, предвидит даже то, о чем я забыл. А пока работал, на глаза не показывалась… Хороший личный секретарь получится.
Я взял очки, сунул в карман. Кстати, видят ли тень на экране вариатора соглядатаи из службы стабилизации? Может, да, а может, и нет. Вариатор не телевизор и даже в реальном времени показывает не действительные события, а их наиболее вероятностную версию. Весьма точную, от девяноста до девяноста девяти и девяти десятых процента совпадения, но все-таки версию. Так, например, я, перебирая версии устранения наркодилера Рудакова, тени не видел. Будем надеяться, что она не проявилась и на экранах вариаторов моих соглядатаев.
Я оделся, проверил по карманам, что взял с собой. Джамп, нуль-таймер, нокт-очки… Больше, по идее, ничего не понадобится.
— На дорожку присаживаться не будем, — сказал я тени, — не та ситуация. Идем.

К злополучному скверу, в котором меня вчера ограбили, я подошел за пятнадцать минут до урочного часа. В сквере было тихо, темно, так как единственный фонарь горел только на противоположном берегу маленького пруда. Лучшего места для преступления не найдешь. Напрасно я вчера понадеялся на свою реакцию и нуль-таймер в кармане — на всякого самонадеянного мудреца всегда найдется обрезок водопроводной трубы. Я обошел пруд, миновал фонарь с пустующей под ним скамейкой и, забравшись в кусты, совершил прыжок на сутки назад.
Вокруг меня ничего не изменилось. Та же ночь, те же кусты, тот же пруд, тот же фонарь, полной луной отблескивающий с глади воды, та же пустующая скамейка под фонарем. Когда через десять минут Сэм Рудаков ограбит меня, он побежит не по тропинке, вымощенной тротуарной плиткой, а вокруг пруда, и здесь мы встретимся.
Я надел нокт-очки и осмотрел противоположный берег. Никого там не было. Рудаков прячется не здесь, а в подворотне и догонит меня вчерашнего по тропинке.
В пруду что-то плеснулось раз, второй, по воде пошли круги, дробя отражение фонаря.
«Откуда здесь рыба, да еще крупная?» — недоуменно подумал я и перевел взгляд на пруд.
Рыбой оказалась моя тень, самозабвенно плескавшаяся в воде. Будто я собаку вывел на прогулку, и она предавалась водному моциону. Я насупился и погрозил пальцем из кустов. Видела ли мой жест тень или не видела, но мое настроение она улавливала на расстоянии. Тень прекратила плескаться и чернильной кляксой скользнула к противоположному берегу. Черт, как бы все не испортила! Вдруг она, встретившись сама с собой, замкнет временную петлю и увлечет в воронку вытирки вместе с собой и меня? Только этого не хватало! Честное слово, с собакой проще; крикнул: «К ноге!» — и она тут как тут.
Однако что-либо предпринять, чтобы вернуть тень, я не успел, так как на противоположном берегу в слабом ореоле флуктуационного свечения показался я собственной персоной с кейсом в руке. Рудакова я не увидел, поскольку было не до него — с замиранием сердца я во все глаза смотрел, как в стороне от тропинки встретились две межвременные тени. Покачиваясь в воздухе бесформенными глыбами, они на мгновение застыли, а затем стремительно бросились навстречу друг другу. Когда они встретились и смешались, сердце у меня екнуло, но… Но с тенями ничего не произошло. А вот со стороны меня вчерашнего донесся глухой удар обрезком водопроводной трубы по голове, мое тело шмякнулось на тротуарную плитку и засветилось флуктуационным свечением десятого порядка.
Для контроля Рудаков, не скупясь, врезал ботинком мне по ребрам, подобрал кейс и уже нагнулся, чтобы обшарить карманы, как мои тени пришли в себя после встречи и бросились к нему. Наверное, Сэм-Семен принял их за тени прохожих и поспешно бросился наутек вокруг пруда. Тени его не преследовали.
Я снял нокт-очки, вытер пот со лба. Вот, значит, почему тень меня вчера не спасла от ограбления…
Пробежав метров двадцать, Рудаков перешел на трусцу, затем на шаг. Погони он не слышал, флуктуационного свечения ни меня вчерашнего, ни меня сегодняшнего не мог видеть и успокоился. Но не надолго. Как только он ступил в круг света под фонарем, я, как чертик из табакерки, выпрыгнул из кустов. От неожиданности Сэм-Семен присел, уронил кейс, но мгновенно пришел в себя, замахнулся обрезком трубы… И тут я увидел, как его лицо исказилось гримасой мистического страха.
— Ты… — сдавленно прохрипел он, но ударить не успел.
Моя реакция все-таки была лучше — я молниеносно выхватил из кармана нуль-таймер, и незадачливый грабитель застыл монументом в неустойчивой позе объятого ужасом террориста, метающего гранату. По слухам, самодельные гранаты террористов делаются именно из водопроводных труб, начиненных гексогеном вперемешку с болтами и шурупами.
Я поднял с земли кейс, затем легонько подтолкнул окаменевшее изваяние. Оно упало на землю с глухим стуком и, подобно гипсовой статуе с отставленной рукой, покачалось на спине. Чего он испугался, когда увидел меня? Узнал? Там, на тропинке, в темноте, да еще со спины, он определенно не мог видеть мое лицо. Значит, была все-таки наводка…
Из кустов мне под ноги выплеснулась тень.
— Нагулялась? — буркнул я. — И как тебе встреча с самой собой?
Тень неопределенно передернулась, перетекла к распростертому телу и застыла возле него вопросительным знаком.
— Вот и я не знаю, как дальше быть, — вздохнул я. — Добить надо, да на лежачего рука не поднимается.
Напрасно я воспользовался нуль-таймером, нужно было имитировать драку, и тогда, быть может, сломал бы ему шею ударом ладони. Я недовольно покрутил головой. Лукавил сам перед собой — даже в драке вряд ли бы получилось. Во время акций я иногда пользовался этим приемом, знал силу удара и инстинктивно сдерживался. Человека убить, даже обреченного, — не рюмку водки выпить.
Зато тень нисколько не колебалась, не было у нее моральных принципов. Уловив мои мысли, она стремительно плеснулась на лежащее тело, спеленала в кокон, а затем так же стремительно схлынула. Ничего не изменилось: ни положение тела, ни гримаса ужаса на застывшем лице, ни блеск глаз, — но я сразу понял, что Сэм-Семен Рудаков мертв. Окончательно и бесповоротно.
Аура флуктуационного следа вокруг меня мигнула, и се яркость плавно снизилась до уровня первого порядка.
— Тебе бы палачом работать… — глухо обронил я тени. Не имело никакого значения, чьими руками был убит наркодилер — так или иначе тень — часть меня. Вот он, мой первый труп… Рано или поздно каждому пиллиджеру приходится через это проходить. У меня это случилось сейчас. Убей я в южной башне Всемирного торгового центра негра-уборщика, то принял бы этот факт спокойно — мародер так или иначе был обречен. В отношении же Сэма Рудакова все было иначе, хотя эпитафию «Люди гибнут за металл…» заслужили как тот, так и другой. В конечном счете, и мне когда-то такая эпитафия подойдет.
На душе было столь гадко и тошно, что когда я совершил обратный прыжок в базовое время и увидел на ещё минуту назад пустой скамейке сидящего таймстебля Воронцова, то ничуть не удивился. А чего я мог ожидать? Да ничего хорошего.
— Во-от… — протянул он, хищно оскалившись. — Правильно говорят, что преступник возвращается на место преступления. Вы что, не могли выбрать точку перехода подальше отсюда? А вдруг бы здесь уголовный розыск устроил засаду?
— Общественного туалета рядом нет, — буркнул я, хотя так и подмывало отбрить, чтобы не молол чепухи. Будь здесь посторонние, вариатор никогда не дал бы разрешение на прыжок. Таймстебль, к сожалению, не посторонний, а жаль. Век бы его не видеть.
— Вижу, походка у вас выровнялась, — с издевкой заметил Воронцов. — Копчик перестал болеть? Да вы подходите ближе, присаживайтесь. В ногах правды нет.
Я подошел к скамейке, сел. Так знает о моей тени таймстебль или нет? Или намек на походку — очередное проявление его зловредности? Судя по возрасту, он в службе стабилизации давно и большую часть жизни провел здесь, а не там. Это там, среди своих, постанты красавцы, а здесь — изгои. Когда постоянно ощущаешь брезгливое отношение окружающих к своей внешности, характер бесповоротно портится.
— А в чем она, правда? — поинтересовался я.
— Какая правда?
— Которой в ногах нет.
Воронцов захихикал.
— С этого момента, — заявил он, — вы от меня полностью зависите. Следовательно, вся правда для вас заключена во мне, верите вы в нее или не верите.
Я благоразумно промолчал. То, что он «повязал» меня кровью, еще ничего не значило, но разочаровывать таймстебля я не стал. Пусть помечтает, в свое время самонадеянность ему аукнется. Мудрость заключается не в том, чтобы поставить возомнившего о себе наглеца на место, а в том, чтобы сделать это в подходящем месте и в подходящее время. Мое время еще не настало.
— Чем обязан? — холодно спросил я.
Воронцов смахнул ухмылку с лица. Не такой реакции он ожидал.
— Я предрекал, что вы станете богатым… — исподволь начал он.
— Вы намекаете на пятьдесят тысяч моего долга?
— Не то чтобы намекаю… Но долг платежом красен.
Воронцов навязчиво демонстрировал свою жадность. Чересчур навязчиво, чтобы я в нее поверил. Была, ох была более веская причина, которую он неумело вуалировал. К сожалению, я о ней ничего не знал и лишь догадывался о ее существовании.
Я положил на колени кейс, открыл, достал пять пачек стодолларовых банкнот и передал таймстеблю. Воронцов взял деньги, неловко повертел в руках, будто не зная, что с ними делать, и рассовал по карманам.
«А вдруг он их ест? — неожиданно подумал я. — Что если для постантов доллары — особый деликатес, превосходящий по своим вкусовым качествам газеты, отпечатанные на свинцовых матрицах?»
— Что-то еще? — спросил я.
— Да… Так, мелочь. — Воронцов усмехнулся. — Никак не могу понять, каким образом вы убили Рудакова? Вы что, обладаете психокинетическими способностями?
Я внимательно посмотрел на таймстебля, пытаясь в который раз определить, темнит он или на самом деле не знает о существовании тени.
— Я и тебя так могу, — мрачно заверил я. — Хочешь умереть?
Лицо Воронцова вытянулось — он понял, что я не шучу.
— Вы бы оставили фамильярный тон, — натянуто сказал он, на всякий случай отодвигаясь. — Я к вам уважительно, на «вы», а вы…
В его голосе проскользнули просительные нотки, и я наконец понял, что о моей тени он не догадывается. Может, вообще понятия не имеет, что это такое. Вот сэр Джефри — тот определенно знает. Знает и очень боится. Быть может, и я боялся бы, если бы знал.
Я посмотрел на Воронцова и ощутил брезгливость. Нет, не к его внешности, хотя она того заслуживала, а к его сущности.
— Ладно уж, — махнул я рукой, — живите…
Он встал со скамейки.
— До скорого! — высокомерно попрощался и засеменил прочь из сквера.
Я ничего не ответил.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Спал я как убитый. Не в смысле «без задних ног», а просто ничего не снилось, зато постоянно присутствовало чувство невосполнимой потери. Будто не я убил человека, а меня убили, и тоска по покинувшей тело жизни тяжелым гнетом давила на сердце. Если бы был верующим, то определенно решил, что так себя должна ощущать душа, в результате насильственной смерти попавшая в чистилище.
Проснувшись, я долго лежал в постели, уставившись в потолок. Ни думать о чем-то, ни делать что-либо желания не было. Пролежал так с полчаса, затем через силу встал и поплелся в ванную комнату. Ощущение смерти — это все-таки только ощущение, и я пока жив.
Тени нигде не было, но искать ее я не собирался. Найдется, никуда не денется. А пропадет без следа — жалеть не буду.
Когда я включил душ, тень тоже не появилась. Ну и черт с ней. То ли понимала мое состояние и не хотела попадаться на глаза, то ли ей разонравилось купаться, хотя в последнее не верилось.
Контрастный душ немного взбодрил, я побрился, но когда решил почистить зубы, то увидел, что зубная паста полностью выдавлена из тюбика, причем столь тщательно, что ни следа в тюбике не осталось; Странно, в общем-то недавно покупал… Или ею в мое отсутствие воспользовался Воронцов? Знаю, что постанты обожают картон, газеты, пластиковые стаканчики, но вот о зубной пасте до этого времени сведений не имел. Интересно, как санитарно-гигиеническое средство совмещается в желудках постантов с ржавой плесенью? Не конфликтует? А хорошо бы…
Надев халат, я вышел в гостиную и увидел на столе сиротливо стоящий стакан с водкой. Обломки джампа со стола исчезли — Воронцов позаботился, уничтожая улики несанкционированного содействия пиллинджеру. Я взял стакан, понюхал, но пить не стал. За сутки водка выдохлась и практически не пахла. Честно говоря, пить не хотелось. И есть не хотелось, хотя со вчерашнего дня во рту росинки не было. Там,  бывало, по трое суток не ел, но здесь  с какой стати голодать?
На кухне я заглянул в холодильник, равнодушным взглядом прошелся по полкам с пакетами деликатесов. В общем-то ради этого изобилия я и находился здесь,  но сегодня меня ничто не радовало. Не только пищей насущной жив человек… И все же из психологического ступора нужно выходить.
«Пока не выпью, кусок в горло не полезет», — понял я. Водки по-прежнему категорически не хотелось, а пива в доме не было. Тогда я захлопнул холодильник и позвонил в «Стол заказов».
— Пиво есть? — не поздоровавшись, спросил я.
— Восемьдесят шесть сортов, — с готовностью ответил приятный женский голос- Вам какое?
Ни тени неудовольствия, что я не поздоровался, в голосе оператора не было.
— «Баварское», фирмы «Сармат».
— Минутку, проверю наличие… — попросила оператор. — Есть. Вам сколько?
— Ящик. А вобла есть?
Оператор замялась.
— К сожалению…
— Вот так всегда, — пробурчал я, — все только иностранное, а отечественного днем с огнем не сыщешь.
— Почему, — корректно не согласилась оператор, — пиво отечественное, только название немецкое.
— Тоже мне, новость сообщили… — буркнул я. — Потому и заказываю… Что тогда можете предложить к пиву? Раки есть?
В этот раз оператор ушла от прямого отрицательного ответа.
— Есть креветки, омары, лангусты, — сообщила она. — Широкий выбор копченой рыбы, сухарики, орешки, чипсы…
— А раки? — с нажимом повторил я.
— Понимаете…
— Понимаю! — раздраженно оборвал я. — Лангусты мороженые?
— Шейки лангустов в готовом виде, — поправила оператор. — Можно разогреть, но гурманы предпочитают употреблять охлажденными.
Я фыркнул. Что-то не слышал, чтобы пиво причислялик гурманским напиткам.
— Давайте десяток.
— Хорошо. Что-то еще?
Хотел брякнуть: «Ползучую ржавую плесень», но вовремя спохватился. Оператор не поймет шутки и может бросить трубку. А мне уже захотелось есть. И пивотоже захотелось.
— Все.
Оператор сообщила сумму, я согласился и продиктовал адрес.
— Через двадцать минут будет доставлено, — пообещала она и отключилась.
Звонок в дверь прозвучал через пять минут, и я, порадовавшись оперативности службы доставки, поспешил в прихожую.
На лестничной площадке стоял невзрачный пожилой постант и конфузливо флюоресцировал флуктуационным следом.
— Добрый день, Егор Николаевич, — расплылся он в заискивающей улыбке.
— Аристарх Мефодиевич… — растерялся я. — Здравствуйте…
Фининспектор всегда приходил через день после моего возвращения из акций, но из-за вчерашней передряги я о визите забыл.
— Никак не ждали-с? — удивился он. — Я завсегда строго по графику. Вы же меня знаете…
Я его знал, и знал очень хорошо, поэтому, когда постант, близоруко прищурившись, пошел на меня, безропотно отступил в прихожую, освобождая дорогу. И с виду, и манерами фининспектор службы стабилизации Аристарх Мефодиевич Мизгирев производил впечатление угодливого клерка самой низкой квалификации. Однако первое впечатление было обманчивым: свое дело он знал туго, и было лучше переплатить налоги, чем недоплатить копейку. Три шкуры, шаркая ножкой, подобострастно улыбаясь, угодливо кланяясь, сдерет.
Мизгирев просеменил в гостиную, уселся за стол, извлек из потрепанного портфеля чернильный прибор, водрузил на столешницу, рядом положил громадный гроссбух. Затем напялил на нос пенсне, натянул нарукавники и раскрыл гроссбух.
— Нуте-с, футе-с, кто вы у нас будете?
Он стрельнул в меня глазками поверх пенсне.
— Аристарх Мефодиевич. помилуйте, на дворе двадцать первый век!
— Да? — несказанно удивился он и недоуменно перевел взгляд на окно. — А я, знаете ли, привык в девятнадцатом столетии… Склероз, батенька, не в радость.
Своим склерозом он меня давно достал. Лучше бы платежные счета путал, чем времена.
Мизгирев сорвал нарукавники, пенсне, побросал их вместе с гроссбухом и чернильным прибором в портфель и вынул ноутбук.
— Значит, говорите, Егор Николаевич Никишин?
Он застучал по клавишам.
Я ничего не говорил. Стоял, сложив на груди руки, и ждал вынесения вердикта.
— Акция во Всемирном торговом центре Нью-Йорка, — забубнил фининспектор, не отрывая глаз от дисплея. — Ваш доход от акции в южной башне составил семьдесят одну тысячу шестьсот двадцать два доллара… Доход от акции в северной башне — восемьдесят четыре тысячи пятьсот восемьдесят шесть долларов. Итого — сто пятьдесят шесть тысяч двести восемнадцать долларов. Минус накладные расходы — билеты на авиарейс Москва — Нью-Йорк и обратно… Оплата гостиницы…
Я слушал, как он бубнит, и в очередной раз задавался вопросом, из каких источников субсидируется служба стабилизации. Таких, как я, пиллиджеров, кто платит налоги в местной валюте, максимум несколько сотен человек по всем временам. Капля в море, по сравнению с армией блюстителей стабильности и легионами туристов-хронеров, которым всем нужна местная валюта. Одними налогами с пиллиджеров эту ораву не обеспечить. Откуда тогда деньги? Что-то нечисто с законами охраны времени, темнят в службе стабилизации. Мне вспомнился мешочек с бриллиантами в номере сэра Джефри. Похоже, для пиллиджеров и хронеров законы одни, а для блюстителей стабильности совсем другие.
— …Итого с вас, Егор Николаевич, — закончил подсчеты фининспектор и с благодушной улыбкой откинулся на спинку стула, — причитается двадцать девять тысяч четыреста восемьдесят три доллара шестьдесят центов налога.
— Векселями принимаете? — усмехнулся я.
— Изволите шутить? — вскинул брови Мизгирев и посмотрел на меня исподлобья, будто на носу все ещё было пенсне. — Ах да, двадцать первый век… — спохватился он. — Мужик, кончай базар, гони бабки. Я правильно выражаюсь?
— Знамо дело, барин, — кивнул я и направился в кабинет за деньгами. Сколько ни встречался с Мизгиревым, не мог понять, когда он шутит, а когда действительно проявляется склероз. Выяснять у фининспектора напрямую, что за игру он ведет с налогоплательщиками, я не отваживался. Может так обделать, что век не отмоешься. Скунс его умению позавидует.
Через минуту я вышел и положил на стол три пачки стодолларовых купюр.
— Прошу, здесь тридцать тысяч.
Фининспектор разорвал пачки, пересчитал деньги, пятьсот долларов, не стесняясь моего присутствия, сунул в карман, а остальные бросил в портфель.
— Вот так и живем-с, многоуважаемый Егор Николаевич, — заметил он, пристально глядя мне в глаза.
Я понимающе развел руками.
— Кстати, мне нравится ваш котик, — неожиданно сказал он, посмотрел в сторону и расплылся в елейной улыбке. — Какой породы?
Не знаю, как я удержался от недоуменного вопроса: «Что еще за котик?» Повернулся и увидел возлежащего на диване громадного черного котища. Он был как сама ночь, и только белки глаз блестели.
— Помесь дворового с беспородным, — сказал я с каменным лицом. Не только фининспектор, но и тень меня достала. Как она ухитрилась сделать белки глаз?
Тень одарила меня нехорошим сумеречным взглядом. Не понравилась ей моя характеристика. А мне ее выходки, получается, должны нравиться?
— Скажите, пожалуйста, — недоверчиво покрутил головой фининспектор, — а выглядит весьма презентабельно… Хороший ням-ням.
— Няв-няв, — поправил я.
— Кому — няв-няв, а кому — ням-ням, — назидательно проговорил Мизгирев, поднимаясь из-за стола.
«Неужели постанты котов едят?» — ошарашенно подумал я.
— Ух ты, киса…
Мизгирев шагнул к дивану и протянул к тени руку. Не меняя позы, «киса» приподняла верхнюю губу, показала белоснежные громадные клыки, и фининспектор поспешно отдернул руку.
— Не советую гладить, — сказал я. — Не скажу, что руку по локоть откусит, но кисть точно отхватит.
Тому, откуда у «кисы» клыки и именно белоснежные, я уже не удивлялся. Если сумела выкрасить белки глаз, то зубы и подавно. Плевое дело.
— Да?
— Да. Хрясь и ням-ням, — мстительно резюмировал я.
— Надо же…
Фининспектор уложил ноутбук в портфель и направился к двери. На пороге гостиной он все же не удержался, оглянулся на котища и сокрушенно покачал головой.
— А с виду такой хороший ням-ням… Всего доброго, Егор Николаевич.
— И вам всего доброго, Аристарх Мефодиевич.
Я проводил его, закрыл дверь и вернулся в гостиную.
Тень продолжала по-царски возлежать на диване в виде громадного котищи и в уже привычной для меняманере беззвучно хохотала, сотрясаясь всем телом. Только теперь еще и улыбалась белозубой улыбкой, как Чеширский Кот. Все-таки не прав я был насчет ее беспородности.
— Ты что себе позволяешь?! — прошипел я.
Глаза кота, как и он сам, были бутафорскими — тень видела совсем по-иному, однако котище посмотрел на меня так, что сразу стало понятно, кто в доме хозяин. Но я не сдался.
— Неужели непонятно: если мы не сможем мирно сосуществовать, то и существовать не сможем? — изрек я.
Котище недовольно ощетинился, переваривая мой философский экспромт, затем принял вальяжную позу и постучал по дивану хвостом.
— Надо понимать, согласен со мной? — переспросил я.
Котище снова постучал хвостом и неожиданно муркнул.
Я опешил, но быстро пришел в себя. Тень становилась умнее день ото дня, многому училась. Почему бы ей ни научиться производить звуки, а затем и говорить? Вон, какие глазища себе соорудила… Я внимательно посмотрел в глаза коту, и в голове забрезжила догадка по поводу происхождения белков глаз.
— А ну-ка, покажи зубы! — строго сказал я, подошел к дивану и с некоторой опаской прикоснулся к холке бутафорского кота. Фининспектора я в шутку предупреждал, что коту ничего не стоит оттяпать руку, но сейчас и сам невольно побаивался. С тенью в образе тени было проще: отсутствие глаз, зубов и формы нивелирует негативные ассоциации.
Тень восприняла мое прикосновение благосклонно, и я ощутил под пальцами самую обычную кошачью шерсть. Похоже, имитацией тень владела в совершенстве.
— Открывай пасть, — осмелев, приказал я.
Кот посмотрел на меня, пренебрежительно фыркнул и распахнул пасть. Ни языка, ни неба в пасти не наблюдалось — сплошная чернота, а имелись только ослепительно белые, острые, не похожие на кошачьи зубы. Я осторожно потрогал клыки пальцем. Клыки были твердыми, гладкими и очень напоминали натуральные клыки, но я уже догадывался, из чего их сотворила тень, хотя на пальце не осталось и следа белизны. Как божий день стало ясно, кто насухо высмоктал из тюбика зубную пасту.
— Сплошная ты для меня проблема… — вздохнул я и потрепал кота-тень за холку. Сделал это машинально, будто имел дело с настоящим котом, но ласка тени неожиданно понравилась. Она упала на бок и довольно заурчала.
— Здрасте вам, пожалуйста! — возмутился я. — Может, ты и не против, но я ктебе не нанимался в личные чесальщики!
Судя по реакции тени, она была отнюдь не против, но, на моё счастье, в это время прозвучал звонок в дверь.
— А вот и пиво прибыло! — подхватился я с дивана. — Ты как к пиву относишься? Положительно?
Котище негодующе фыркнул.
— Я так и думал, — заключил я и поспешил в прихожую.
Посыльным был молодой веснушчатый парнишка в рыжей фирменной куртке и такой же рыжей кепке с длинным козырьком. У его ног стояла большая картонная коробка.
— Добрый день, — поздоровался он. — Пиво заказывали?
— Добрый, — согласился я. — И лангустов.
— И лангустов, — подтвердил парнишка, протягивая мне счет.
Я открыл портмоне и принялся отсчитывать деньги.
Парнишка перевел взгляд мне за спину и восхищенно воскликнул:
— Ка-акой у вас кот!
— Нравится? — спросил я, отдавая деньги.
Посыльный, не глядя, сунул деньги в карман, продолжая смотреть мне за спину восторженным взглядом.
— Очень!
— Дарю, — предложил я.
— Мне?! — удивился парнишка.
— Тебе.
— Вы это серьезно?!
— Без шуток.
— Так… — задохнулся от счастья парнишка, и вдруг лицо его растерянно вытянулось. — Э-э…
— Что — «э»? — поинтересовался я. Оборачиваться и смотреть, что за моей спиной вытворяет тень, принципиально не собирался.
— Он ест много… — выдохнул парнишка и покачал головой. — Мне такого не прокормить.
— Как хочешь, — пожал я плечами, взял картонную коробку, пятясь, занес в прихожую и закрыл дверь перед носом застывшего в недоумении посыльного. И только тогда обернулся.
Тени в прихожей не было, и на пороге гостиной тоже. Я заглянул в гостиную и увидел, что тень в образе кота как ни в чем не бывало лежит на диване, будто никуда с места не двигалась.
Интересно все-таки, что она вытворяла за моей спиной, чтобы так огорошить парнишку? Дивана-то от входной двери не видно… Однако спрашивать не стал — нечего потакать проделкам межвременной твари. Позволишь одно, позволишь другое, и она на голову сядет. Если уже не сидит.
Я взял коробку, перенес на кухню и выставил бутылки в холодильник. Когда стал загружать в морозильник вакуумные упаковки с шейками лангустов, так захотелось есть, что чуть не разорвал зубами пластиковый пакет. Однако пересилил себя и сдержатся, вспомнив, что через десять минут должна прийти хозяйка квартиры. Сегодня у меня день посещений. Мужчине я бы мог предложить пиво с лангустами, а вот женщине, тем более хозяйке… Вероника Львовна — дама вся из себя, с претензиями.
Я сбросил халат, надел джинсы, легкую рубашку, убрал со стола стакан с выдохшейся водкой, оглядел гостиную. Вероника Львовна не любит, когда в квартире непорядок. В глаза никогда не скажет, но, по данным вариатора, предыдущим жильцам она отказала в квартире именно из-за их неряшливости, хотя на словах нашла более благовидную причину.
В гостиной царил почти идеальный порядок, но глаз все-таки за что-то зацепился. Что-то было не так, но что именно — я понять не мог.
— Ничего лишнего не замечаешь? — спросил у кота-тени.
Кот посмотрел на меня черными глазами и отрицательно повел головой.
— Ну да, откуда тебе знать? Ты здесь только со вчерашнего…
И тут я понял, что в гостиной не так.
— Тебе нравится валяться на диване? — вкрадчиво спросил я.
Тень подумала, прижмурилась и одарила меня улыбкой Чеширского Кота. Не понять, то ли «да», то ли для нее не имело никакого значения, где валяться — на диване или в сточной канаве. Пришлось срочно перестраивать назидательное нравоучение.
— Так вот, если не хочешь, чтобы твоего хозяина выгнали из квартиры, сделай так, чтобы хозяйка тебя в глаза не видела! Вероника Львовна домашних животных на дух не переносит!
Тень и ухом не повела, продолжая надменным сфинксом возлежать на диване, и мне ничего не оставалось, как ретироваться на кухню готовить кофе. Не знаю насчет пива, но кофе Вероника Львовна любила, и я старался ей в этом угождать. Что же касается присутствия тени, то тут я ничего поделать не мог. Давно понял — весьма строптивая особа. Как будет, так и будет. Вчерашние события кардинально изменили мое отношение к жизни. Тот, кто на себе испытал угрозу вытирки, к мелким неурядицам начинает относиться философски. В конечном счете, в жизни все, кроме смерти, — мелкие неурядицы.
Если вам предлагают: «Хотите, заварю кофе?», можете смело отказываться, так как человек, произнесший подобные слова, ни черта в кофе не понимает. Варить кофе — кощунство, ибо стоит ему закипеть, как получается бурда. Кофе готовят, и это целое искусство. Конечно, обо всех кулинарных тонкостях приготовления кофе я узнал только здесь,  ибо там  не до гурманских изысков. Там  в отношении всей кулинарии существует лишь одно слово — еда. Если бы хронеров перед туристическим вояжем во времени не подвергали психологической обработке с внушением на подсознательном уровне умения держаться за столом, они бы такое в кафе и ресторанах вытворяли, что в сравнении с ними свиньи у корыта выглядели бы аристократами. Я и сам во время адаптации два месяца находился под внушением, пока не приспособился, но и потом, когда сняли внушение, еще месяц прожил здесь  под строжайшим надзором. Только после этого получил лицензию пиллиджера.
Звонок в дверь прозвучал в тот момент, когда я снимал турку с плиты.
— Кто там? — поинтересовался я, выходя в прихожую.
Как-то раз я открыл дверь не спрашивая, и хозяйка долго выговаривала, почему не интересуюсь, кто пришел. А вдруг грабители? Очень она опасалась, что квартиру могут ограбить, хотя что тут грабить? Из ее вещей здесь только посуда да мебель, но мебель просто так не вынесешь, а посуда не повод для грабежа. Этого хлама на любой барахолке за бесценок навалом. Однако с тех пор по ее приходу я всегда спрашивал: «Кто там?», ибо знал: второго предупреждения не будет. Попросит с квартиры, как предыдущих жильцов.
— Вероника Львовна, ваша хозяйка, — пропело из-за двери контральто.
— Добрый день, Вероника Львовна! — расплылся я в приветственной улыбке, широко распахивая дверь. — Проходите!
— Здравствуйте, Егор, — поздоровалась она, зашла в квартиру, небрежным движением поставила сумочку на тумбочку у зеркала и направилась в гостиную.
Быть может, при дочке она и величала меня по имени-отчеству, однако я такого обращения к себе от квартирной хозяйки никогда не слышал. Исключительно «Егор», правда, на «вы».
С замиранием сердца я последовал за ней, но, к счастью, тени-кота на диване не было. Испарилась. Спасибо хоть раз послушалась.
— Я кофе приготовил, будете?
— С удовольствием, — кивнула Вероника Львовна, придирчивым взглядом окидывая гостиную.
Пока я наливал кофе в кофейник, ставил на поднос блюдца, чашки, Вероника Львовна проинспектировала комнаты и службы и, надеюсь, осталась довольна. Если тень в виде кота не обнаружила.
— Вы будете со сливками? — крикнул я из кухни.
— Если можно.
Голос хозяйки донесся из кабинета. Пусть рыщет, меня не убудет, а мой сейф ей не открыть.
Я поставил на поднос тубу со сливками, сахарницу, блюдце с печеньем и понес в гостиную. Вероника Львовна уже сидела за столом. И когда только успела?
Налив треть чашки, я пододвинул ее к Веронике Львовне.
— Сахар и сливки по вкусу.
Вкус на сливки у Вероники Львовны был такой, что ее напиток следовало именовать не «кофе со сливками», а «сливки с кофе». Я же предпочитаю черный кофе, и, если он натуральный, а не растворимый, сахару кладу чуть-чуть.
Подхватив на кончик ложки сахару, я бросил его в чашку, но перемешать не успел, так как кофе в чашке начало перемешиваться само, и из воронки водоворота то и дело выглядывал то ли кончик кошачьего хвоста, то ли черный коготь.
«Началось…» — обмер я и украдкой заглянул под стол.
Кот-тень сидел у моих ног и ехидно косил на меня глазом.
«Только бы тень коленки Вероники Львовны не надумала тискать, — с тоской подумал я. — То-то будет…»
— Что там? — перехватила мой взгляд Вероника Львовна и тоже глянула под стол, но кота уже и след простыл. Он ведь не настоящий кот, а тени способны исчезать мгновенно.
— Показалось, что салфетку уронил, — выкрутился я и сквозь приоткрытые двери в прихожую увидел, как кот встав на задние лапы, обнюхивает на тумбочке дамскую сумочку. Скотина, еще и нюхать умеет! Хорошо, хозяйка сумочки сидит к двери спиной.
Вероника Львовна пригубила «сливки с кофе», поставила чашку на блюдце. На краю чашки остался жирный след кроваво-красной помады. И почему женщины бальзаковского возраста предпочитают столь яркие тона? У Златы, насколько помню, тон помады был телесный, но молодости все к лицу.
— Хороший кофе, — похвалила Вероника Львовна и посмотрела на меня требовательным взглядом. В её тоне вновь прорезалось контральто, и я понял, что пора. Любила хозяйка условности и никогда не заводила разговора об оплате квартиры, ожидая, что постояльцы сами начнут такой разговор. Как, однако, они похожи с дочкой внешне и как разнятся характерами! Антиподы, да и только.
Я отхлебнул кофе, погонял во рту, оценивая аромат и вкусовые качества, проглотил.
— Да, кофе мне сегодня особенно удался, — согласился я. — Кстати, Вероника Львовна, моя плата за квартиру.
Я вынул из кармана пятьсот долларов и протянул ей. Вероника Львовна светски, одними глазами, улыбнулась, благосклонно приняла деньги, но, когда посмотрела на них, её лицо окаменело.
— Простите, Егор, — натянуто сказала она, — у вас что, сейчас тяжело с наличностью?
— С чего вы взяли? — вскинул я брови. Направление разговора я знал наперед.
— Здесь всего пятьсот долларов.
— Да. Но два дня назад заходила Злата и от вашего имени попросила полторы тысячи в счет оплаты квартиры.
— Что?! — С лица Вероники Львовны слетел налет светскости. — Да как она могла! Я же ей категорически запретила!
Я развел руками, намекая, что это сугубо семейное дело, к которому я не имею никакого отношения.
— Нет, но какова паршивка! — продолжала распаляться Вероника Львовна. — Знала же, как мне нужны деньги!
Она смотрела на меня в упор требовательным взглядом, как будто я был главным виновником всех ее тридцати трех несчастий. Пришлось предлагать мировую. В конце концов, знал, что так и получится.
— Если очень нужны, то могу, конечно, дать две тысячи. Но как тогда быть с теми деньгами?
— Она вам отдаст, — поспешно ухватилась за предложение Вероника Львовна. Брать долг дочки на себя она категорически не желала. — Обязательно отдаст! Она девочка хотя и взбалмошная, но обязательная.
Взбалмошности за Златой я не замечал, но это не имело никакого значения. Мало ли что мать может наговорить в запале о дочери?
Я вышел в кабинет, достал из сейфа заранее приготовленный конверт, вынес и передал квартирной хозяйке.
— Вот спасибо! — воодушевилась она. — Выручили, а то уж и не знала, как быть.
Вероника Львовна достала из конверта деньги и начала тщательно пересчитывать.
— А насчет Златы вы не сомневайтесь, вернет она долг. Мы хотя и не родная кровь, но девочка она обязательная…
По равнодушному тону квартирной хозяйки становилось понятно, что ей все равно, вернет дочка деньги или нет.
— Не родная кровь? — удивился я. — А внешне так похожи…
Этой информацией я не обладал. На вариаторе я рассматривал только события, в которых принимал участие, и не выяснял подноготную людей, с которыми приходилось иметь дело. Я не биограф, а пиллиджер, и если начну выяснять подобные мелочи, то не останется времени на основную работу. Кормят меня не чужие биографические данные. Отнюдь.
— Да, похожи, — нехотя согласилась Вероника Львовна. Кажется, она жалела, что сболтнула лишнее, но отступать было поздно. — У нас с мужем не было детей, и мы взяли десятилетнюю девочку из детдома. Муж выбирал, чтобы на меня была похожа.
— Хорошо выбрал.
Теперь мне стало понятно, почему Злата говорила о прапрабабушке отца, а не о своей прапрапрабабушке.
— Да, — поморщилась Вероника Львовна и встала из-за стола. — Извините, мне пора.
О покойном муже она не любила вспоминать. Впрочем, как и о дочке. До появления Златы в квартире два дня назад я и не подозревал о ее существовании. Похоже, в этом мире Веронику Львовну никто, кроме самой себя, не интересовал.
— А кофе? — спросил я. Кроме внешнего сходства у приемной матери и дочери была еще одна общая черта: они обе торопились. Но на этом сходство и заканчивалось.
— Спасибо, кофе очень вкусный, но я так разволновалась… Поймите меня правильно…
Вероника Львовна вышла в прихожую, спрятала деньги в сумочку, заглянула в зеркало и достала помаду, чтобы подрисовать губы, размазанные о край кофейной чашки. Однако ничего у нее не получилось: тубус с помадой оказался пустым.
— Надо же, — расстроилась Вероника Львовна, — выпала где-то…
Она поискала глазами на тумбочке, на полу, но стерженька помады нигде не было. Тогда она пальцем подровняла остатки помады на губах и вытерла палец о салфетку.
— Все, побежала. Спасибо вам, Егор.
— Всего доброго, Вероника Львовна.
Я закрыл за ней дверь и бегом бросился на кухню, где выхватил из холодильника бутылку пива и залпом выпил. И только затем перевел дух. Хорошо, что хозяйка приходит всего раз в месяц и то ненадолго, — в больших количествах ее трудно переносить. Не люблю быть угодливым, а приходится.
Пора было перекусить, и только я об этом подумал, как ощутил зверский голод. Все-таки сутки не ел. Тем не менее решил пообедать степенно и неторопливо, как и положено в цивилизованном, а не в пещерном мире или там.  Бросил в микроволновку три пакета с шейками лангустов, включил разморозку, затем выставил на поднос пару бутылок пива, бокал и чистую тарелку. И десяти секунд не прошло, как лангусты разморозились, я снял с них вакуумную упаковку, уложил в тарелку и торжественно понес поднос в гостиную.
Тень в образе громадного черного кота уже возлежала на диване и смотрела на меня странно красноватыми глазами. Будто настоящее исчадие ада. Кажется, новая форма тени понравилась, и она не хотела с ней расставаться.
Я поставил поднос на стол, сел, откупорил бутылку пива. налил в бокал, отхлебнул и просмаковал. Прекраснейшее пиво — «Баварское», фирмы «Сармат». Отщипнул кусочек лангуста, положил в рот, прожевал. Отличные лангусты, фирмы… э-э… Да и черт с ней, фирмой. Что еще в этом мире человеку надо, кроме доброй еды? Мне, например? А ни-че-го!
— Ну и как тебе квартирная хозяйка? — благодушно обратился я к тени-коту и отхлебнул из бокала.
Кот пренебрежительно прыснул, а затем широко зевнул, распахнув ярко-алую пасть.
На мгновение я опешил, поперхнулся пивом, а затем зашелся истерическим хохотом. Теперь понятно, куда подевалась помада Вероники Львовны. Не я один пострадал, не почистив зубы… Однако нотки истеричности в хохоте имели иные корни. Как ни старался забыть, вытереть из памяти вчерашний вечер, его события меня не отпускали. Не так просто убить человека, пусть и чужими руками. Точнее, лапами.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Два дня я не выходил из дома. Нет, не ушел в запой (к водке не питаю пристрастия, и если приходится пить, то пью умеренно). Я хандрил, причем хандрил вселенской хандрой. Как-то вдруг на все стало наплевать. Я методично уничтожал запасы деликатесов из холодильника, пил «Баварское» пиво, тупо смотрел по телевизору не менее тупые передачи и ничего не делал. Телефон выключил, чтобы никто не мешал предаваться тоске, хотя кто мне здесь  мог звонить? Но я не желал и случайных звонков, могущих вызвать временную флуктуацию. Впрочем, и к возможности флуктуации я стал относиться если не наплевательски, то без особого пиетета. Приблизительно как солдаты к смерти во время войны; чему быть, того не миновать, но воевать надо. К тому же происшествия последней недели подвигли меня на невеселые размышления о деятельности службы стабилизации. Во время адаптации пиллиджерам вдалбливается в сознание, что они должны избегать любой флуктуации, что я и делал до сего времени, скрупулезно просчитывая чуть ли не каждый свой чих. На самом деле флуктуации высокого порядка, способные кардинально изменить ход истории, случаются только в переломных хронологических аномалиях, а в остальных, за исключением редкостных ситуаций, флуктуационные сдвиги так или иначе рассасываются за одно-два поколения. Так, например, я мог бы взять пулемет, выйти на Тверскую и перестрелять сотню-другую человек без особых последствий для глобального будущего человеческой цивилизации. Этот случай войдет в историю, но, поскольку он вызовет флуктуацию максимум четвертого порядка, меня не подвергнут вытирке, а арестуют, вышлют туда,  где и осудят на вечную каторгу на плантациях ползучей ржавой плесени. Напрасно я столь упорно корпел, обсчитывая каждый шаг во время акций, — ничто человеческой истории не грозило, иначе бы не было столько туристов-хронеров, не было бы и столь разветвленной сети службы стабилизации, которая, как я испытал на своей шкуре, занимается не только охраной хронологической стабильности, но и активно изменяет ход истории. По сравнению с этим мои всплески флуктуации второго-четвертого порядков — ничто.
Похоже, моя хандра передалась и тени. Ей так понравилась новая форма, что теперь она все время пребывала в виде кота, причем чрезвычайно ленивого. Все два дня она провалялась на диване, не помышляя по своей вредной привычке как-нибудь набедокурить. За все это время я лишь единожды обратился к тени.
— Красных глаз у котов не бывает, — сказал я.
Котище внимательно посмотрел на меня, словно удостоверяясь, насколько я искренен, затем его глаза потемнели и две капельки красной помады слезами скатились на пол.
— Вот только гадить не надо! — раздраженно заметил я.
Котище послушно спрыгнул с дивана и слизнул помаду с пола алым языком.
Я представил, сколько бы котище, будучи настоящим котом, гадил, и содрогнулся. Прав был парнишка-посыльный: жрал бы котище немерено и гадил, естественно, столько же. Против закона сохранения массы не попрешь: ежели в одном месте чего-то сколько-то убудет, то в другом месте столько-то иприсовокупится. Будь это так, выгнал бы котищу к чертовой матери! И не возражал, если бы кто-то из постантов его ням-ням. Я бы и сейчас не возражал, да только тень никому не по зубам.
Попивая пиво со скрипящим на зубах твердокаменным швейцарским сыром, я меланхолично наблюдал по телевизору футбольный матч и представлял, как бы футболисты гоняли мяч, будь на поле не зеленый дерн, а ползучая ржавая плесень и стадион окутывал бы дерущий в горле сизый туман. Мобильный телефон запиликал именно в тот момент, когда забили гол.
«Откуда взялся мобильник, когда мой джамп разбит в дребезги?» — отстраненно подумал я, но тут же вспомнил о новом джампе. Звонил Воронцов, больше некому. Что ему надо? Еще кого-то пришить?
Джамп я разыскал в кармане джинсов, и, пока его доставал, он все пиликал. Настырный, однако, таймстебль…
— Слушаю.
— Здравствуй, Егор.
Голос был женский, знакомый. Что-то не припоминаю знакомых женщин из службы стабилизации. Можно ли их вообще называть женщинами? Разве что особями женского пола.
— Простите, мы знакомы?
В ответ раздался приятный смех. Будто колокольчики зазвенели.
— Не узнал? Непременно богатой буду.
Я промолчал, припоминая. Во время адаптации меня курировали постанты исключительно мужского пола. Почему тогда- голос знакомый? Приятный к тому же.
— Я Злата. Злата Полторацкая.
— Злата? — безмерно удивился я. — Здравствуйте, Злата…
— А почему на «вы»? — снова рассмеялась она. — Вроде бы договорились на «ты».
— Здравствуй, Злата, — поправился я, и вдруг меня обдало холодом. — А… Откуда ты знаешь номер моего мобильного?
— А ты что, шпион? Номер секретный, и ты никому его не даешь?
— Ну как… — Я взял себя в руки. — Шпион не шпион, а тебе номер не давал.
Спрашивается, как я мог давать ей номер телефона, если сам его не знал?
— Я второй день звоню на квартиру, но там телефон отключен. Тогда узнала у мамы номер твоего мобильного.
Вот, значит, как… Выходит, Воронцов заранее установил на джампе номер моего мобильного. Знал он, что Рудаков разобьет вдребезги мой джамп. Наверняка знал. Интересно, на вариаторе вычислил или самолично инструктировал Сэма Рудакова? Режиссер он неплохой, актер никудышный.
— Не знаю, какой я шпион, но из тебя получился бы прекрасный следователь.
— Егор… — замялась она.
— Да?
— Ты на меня обиделся?
— За что?
— Деньги взяла и пропала.
— Как тебе сказать…
О деньгах я не думал. Думал, звонит таймстебль, и голос Златы оказался приятной неожиданностью.
— Я тебя второй день разыскиваю, чтобы долг отдать.
— Тогда не обиделся.
По правде сказать, и в мыслях не было обижаться, наоборот, обрадовался, но не тому, что она долг вернет, и не тому, что не Воронцов звонил, требуя выполнения «мелких поручений», а тому, что звонила именно Злата. Сам от себя не ожидал.
— Ты сейчас где?
— Дома… То есть на квартире.
— Тогда почему телефон отключил?
— Работы много, не успеваю к сроку, а из издательства постоянно трезвонят, — соврал я.
— Так ты занят? А я хотела зайти, долг отдать…
— Для тебя я всегда свободен! — ляпнул я и понял, что сморозил глупость. Не настолько мы знакомы. — В смысле, я всегда рад, когда долги возвращают — уточнил я.
— Если подъеду через полчасика, не помешаю?
— Ни в коем случае!
— Тогда еду.
Она отключилась.
Я бросил джамп в кресло и окинул взглядом комнату. Стол был уставлен пустыми пивными бутылками и тарелками с объедками, а я небрит, в несвежем халате… В общем, видно, что неделю усердно трудился. Не покладая рук. Только гостей принимать. Успеть бы к приходу Златы убрать в квартире…
Выключив телевизор, я под неусыпным взором кота-тени быстренько прибрал на столе, побрился, переоделся и принял таблетку алконейтрализатора, чтобы устранить запах пива. Затем на скорую руку приготовил бутерброды и принялся накрывать на стол. Кот-тень как лежал на диване в позе сфинкса, так и продолжал лежать, но мне показалось, что его чеширская улыбка стала ироничной.
— Чего лыбишься? — раздраженно заметил я. — Нет чтобы помочь.
Котище и ухом не повел, продолжая загадочно улыбаться.
— Кстати, какого ты пола? — поинтересовался я. — Если тень, то она, и значит, кошка, а не кот. Но с другой стороны, тень-то моя, и тогда выходит, что мужского рода…
Тень пренебрежительно фыркнула и улыбнулась еще шире, показав белоснежные клыки. Ни одно, ни второе определение ее не устраивало.
— Значит, оно, — заключил я. — Бесполое существо…
Мой пустопорожний треп прервал звонок в дверь, и я поймал себя на мысли, что впервые жду гостей, не узнав по вариатору об их приходе. Это неожиданно оказалось приятным чувством. Неопределенность будущего, забытая с годами, вернула ощущение бытия. Отнюдь не хлебом единым жив человек.
Я открыл дверь и увидел перед собой прекрасное видение в легком серебристом платье с золотыми волосами и голубыми лучистыми глазами. Взгляд у меня был чересчур открытым, и Злата смутилась. В отличие от мамы, дочка часто смущалась. Странно, в общем, при ее работе пресс-секретарем по связям с общественностью… С другой стороны, название должности впечатляющее, а по сути — рутинная работа..  Раз в неделю зачитывать на брифинге с журналистами подготовленные кем-то пресс-релизы, и на том все. Вся связь с общественностью. Чисто представительские функции.
— Извини, Егор, что в прошлый раз обманула… — Она открыла сумочку, достала конверт. — Вот деньги…
Я и не подумал взять.
— Через порог не возьму. Заходи.
Она впорхнула в прихожую и снова принялась совать мне деньги.
— Извини…
— Да брось! — махнул я рукой.
— В мусорное ведро? — неожиданно продолжила Злата и исподтишка стрельнула в меня глазами. Оказывается, не такая уж она скромница и тихоня.
— Брось извиняться, — поправился я и взял конверт. — Проходи, гостьей будешь.
— Что ты, Егор, — принялась отнекиваться Злата. — Ты же сейчас занят…
— Уже нет. Только что посыльный из издательства прибегал и забрал работу, — в очередной раз соврал я. — И я свободен, как птичка в полете. Проходи, кофе попьем.
Я приобнял ее за плечи и провел в гостиную.
— Кофе, правда, еще не готов, но это минутное дело! Присаживайся, съешь бутерброд, пока я на кухне буду возиться.
Злата повесила сумочку на спинку стула, смущенно присела на краешек, обвела взглядом комнату и наткнулась на тень. Эта скотина и не подумала прятаться. Лежала на диване, по-кошачьи развалясь, и во все глаза смотрела на девушку. Изучала.
— Ой, какой ко-от! — восхищенно всплеснула руками Злата. — А какой громадный!..
— Да уж, котище вымахал… — недовольно пробормотал я. Если Злата назвала котом, то и я буду к тени так обращаться. Никакого там женского или среднего рода.
— Это не детеныш пантеры?
— К несчастью, нет. Обычный кот, — вздохнул я и мечтательно добавил про себя: «Но лучше бы действительно оказался детенышем пантеры. Шкуру бы содрал и на стенку повесил».
— А зовут как?
— Зовут? — Я окинул котищу сумрачным взглядом и вспомнил еще совсем недавно красноватые глаза. — Сатана его зовут.
Злой я был на тень, как черт. Неужели не понимает, что я хотел бы остаться с девушкой наедине?
— Сатана? — удивилась Злата. — За что ты его так?
— Шкодливый сверх меры, — мстительно сказал я. — Ты посиди здесь, а я пойду кофе приготовлю.
— А его погладить можно?
Я оглянулся от двери на кухню, с сомнением смерил котища взглядом. Не нравилась мне его чеширская усмешка.
— Можно. Будет зубы показывать — бей кулаком меж глаз.
Злата посмотрела на меня круглыми глазами и повела плечами.
— Тогда лучше не буду…
Я скрылся на кухне, смолол зерна кофе, поставил на плиту турку.
— К тебе можно? — заглянула в дверь Злата. Наедине с котом, которого надо бить между глаз, она явно чувствовала себя неуютно.
— Заходи.
Злата вошла на кухню, огляделась.
— А куда кот… э-э…
— Гадит? — уточнил я.
— Ага.
— На унитаз ходит, — мимоходом бросил я, не сводя взгляда с турки. — Эй, Сатана, покажи, как на унитаз ходишь!
Крикнул, чтобы позлить тень, но, к своему удивлению, услышал, как кот спрыгнул с дивана и, цокая когтями (надо же, и это тень сымитировала!), прошел по паркету к туалету. Я поднял глаза от плиты и увидел, как котище встал на задние лапы, надавил на ручку, открыл дверь и тенью скользнул в туалет. Дверь затворилась, из туалета донеслись неблагозвучные звуки, а затем с характерным шумом в унитазе заклекотала вода.
— Вот так кот! — изумилась Злата.
Я нервно хохотнул и увидел, как кофе, вспухнув комом пены, переливается через край турки.
— С-сатана! — с чувством ругнулся я, поспешно снимая турку с плиты. — Проглядел. Придется заново готовить.
Хлопнула дверь туалета, и на кухню степенно просочился кот-тень. Вытирая кофейные разводы на плите, я скосил глаза и увидел, как он начал тереться о ноги Златы. Скотина, еще и кошачьи привычки имитирует! Кроме, пожалуй, хождения на унитаз — с этим номером ему в цирке устраивать представления, а не в квартире.
— Хороший котик! — Злата присела и погладила кота. Тень заурчала. — Умный… Котик кушать хочет? А где у котика тарелочка?
— Нет у котика тарелочки! — отрезал я, вымывая турку.
— А как же он кушает?
— Как все. Подходит к холодильнику, открывает…
Кот внимательно посмотрел на меня, выскользнул из рук Златы и направился к холодильнику.
— Ты куда?! — гаркнул я, предчувствуя, что он начнет претворять мои слова в жизнь. С него станется. — Марш на диван!
— Зачем ты на котика кричишь? — заступилась Злата. — Котик кушать хочет.
— Ага, хочет… Он, когда в холодильник залазит, меры в жратве не знает, — понес я околесицу. Меня словно прорвало. — А что не съест, то опаскудит.
Котище укоризненно посмотрел на меня и с достоинством удалился в гостиную. Злата проводила его взглядом, затем недоуменно посмотрела на меня.
— Зачем ты на него наговариваешь? — тихо спросила она.
Я заглянул ей в глаза, и вся злость, накопившаяся за последнее время: на таймстебля Воронцова, завербовавшего меня в службу стабилизации, на межвременную тень, приставшую ко мне, как банный лист к заднице, на всю мою неприкаянную жизнь пиллиджера, — растаяла без следа. Будто ее и не было.
— Это я любя, — проговорил я, продолжая тонуть в ее глазах, — и он не обижается. Когда в одиночестве сиднем сидишь в квартире, хочется с кем-нибудь поговорить.
Злата покраснела и отвела глаза.
— Займусь-ка кофе, — сказал я, чтобы выйти из неловкого положения. — Надеюсь, в этот раз не сбежит.
Я взял кофемолку, открыл пакет с зернами кофе.
— Вообще-то я кофе не люблю, — призналась Злата.
— Да? — удивился я. — А как же в прошлый раз?
— За компанию пью, но без удовольствия.
— Не водку же нам пить? — пошутил я.
— А зачем вообще пить? — Злата прошлась по кухне взглядом и увидела на полу у мойки пустую пивную бутылку. — Хотя можно пиво. Пиво мне нравится, но не больше стакана.
Я едва не уронил кофемолку. Вот те на! Местные девушки, оказывается, пиво любят и не стесняются в этом признаваться! Плохо нас учили или я начинаю путать времена, как фининспектор Мизгирев?
— Пиво так пиво… — согласился я и заглянул в холодильник, не будучи уверенным, что оно еще осталось. На мое счастье, три бутылки сохранилось, как и две упаковки шеек лангустов.
— Лангустов под пиво не пробовала?
— Мне с креветками нравится.
— Лангусты лучше, — заверил я, бросая упаковки в микроволновую печь.
Поставив на поднос три бутылки пива, пару бокалов и две тарелки с лангустами, я набросил на руку полотенце и жестом официанта указал на дверь в гостиную:
— Прошу. Кушать подано!
Злата прошла в гостиную, и я с подносом последовал за ней, откровенно любуясь ее фигурой. Хороша Маша, да не наша…
Усадив гостью, я откупорил пиво, налил ей бокал, пододвинул тарелку с лангустом… В общем, обслужил, как заправский официант. И чем больше я вертелся вокруг нее, сюсюкая на манер полового, тем больше она смущалась.
— Сядь, пожалуйста, — наконец попросила она. — Не люблю угодливость даже в ерничанье.
— Как прикажете.
Я бросил полотенце в кота, растянувшегося на диване, и плюхнулся на стул напротив Златы.
— По пиву? — предложил, поднимая бокал. — Между прочим, пиво отменнейшее!
— Егор… — укоризненно покачала головой Злата.
— Это не угодливость, а констатация факта.
Я сделал громадный глоток и причмокнул.
Девушка пригубила бокал, аккуратно слизнула с губ тоненькую полоску пены.
— Действительно, хорошее. — Она отрезала кусочек лангуста, положила в рот. — Между прочим, — призналась она с милой непосредственностью, — я сегодня с утра не ела. Голодная…
— Так за чем дело стало! — с воодушевлением выпалил я. — Налегай! Лангустов, правда, больше нет, зато бутербродов навалом.
Хотел добавить: «Кушайте, кушайте, гостья дорогая!», но, вспомнив, как она меня одернула, прикусил язык.
Пару минут мы ели молча, как вдруг она неожиданно спросила:
— У тебя было тяжелое детство?
— С чего ты взяла? — удивился я.
— Ты быстро ешь.
Я рассмеялся.
— А при чем тут тяжелое детство?
— Быстро и в то же время чрезвычайно аккуратно. Крошки практически не падают, а если падают, то левая ладонь машинально подергивается, будто хочет подхватить.
Я иронично покачал головой, про себя невольно отметив, что глаз у нее острый. Наблюдательная девочка.
— Ну и фантазерка! Романы писать не пробовала? Как редактор, могу поспособствовать изданию.
Ничего и никому я, естественно, рекомендовать не мог. Но «легенду»-то надо как-то поддерживать?
— Что ты! — испуганно замахала руками Злата. — Какая из меня писательница? Для этого нужно иметь талант.
— Не скажи, — не согласился я. — У нас сейчас каждый, кого в школе грамоте выучили, считает себя писателем. Умеет буквы писать, значит, писатель. Опубликуют любую чушь.
— Не верю, — как-то неубедительно возразила Злата.
— К сожалению, правда…
Я развел руками, и тут на меня накатило. Словно черт за язык дернул.
— Могу по теме предложить сюжет. Я — пришелец из другого времени, неандерталец. Жил в пещере, потому и ем не соблюдая приличий.
В глазах Златы мигнули озорные огоньки.
— А почему тогда не волосатый?
— Бреюсь вовремя.
— А…
— А гнилые зубы стоматолог поменял на фарфоровые.
Злата усмехнулась, покачала головой.
— В пришельцев из будущего еще можно поверить, но из прошлого? — рассудительно заметила она. — Каким образом неандерталец мог попасть в наше время? Из чего он соорудил машину времени в каменном веке?
Предположение о «пришельце из будущего» меня отрезвило. Как накатило, так и схлынуло. Язык мой — враг мой… Болтай, парень, неси чушь, но не зарывайся. Из чуши можно извлечь зерно истины. Племя неандертальцев было людьми, которым постанты разрешили перебраться оттуда  в каменный век с условием, что они отправятся без каких-либо орудий. В чем мать родила. Естественно, что развращенный веками цивилизации Homo sapiens не смог приспособиться к дикой природе и конкурировать с многочисленными племенами амбициозных питекантропов. Впрочем, будь иначе, им бы не разрешили уйти оттуда.  Палка о двух концах: либо ты не вмешиваешься в ход истории и тебе позволяют жить в прошлом, либо тебя вытирают. Но даже на таких условиях в каменном веке лучше, чем там.  Если уж вымирать, то лучше в естественных условиях.
— А это, дорогой мой автор, тебе решать! — нашел я выход из положения. — Я только идею подбросил.
— Дурацкая идея, — не согласилась Злата. — Скорее твой кот — потомок саблезубых тигров, чем ты — неандерталец… Ой, я только сейчас заметила, какие у кота зеленые глаза!
Я медленно повернул голову к дивану и увидел, что глаза у котищи-тени действительно зеленого цвета. Откуда у него зеленая краска? На зеленку не похоже, да и нет в доме зеленки. Опять где-то нашкодил…
Бросив взгляд на Злату, я понял откуда. Мужчины отличаются невнимательностью, и я не исключение. Только сейчас увидел на веках девушки ретушь зеленого брасматика. А сумочка — вот она, на спинке стула.
Котище, заметив, что на него смотрят, встал, выгнулся дугой, потянулся, затем лениво спрыгнул с дивана и направился к Злате.
— Иди сюда, котик! — умильно позвала Злата и постучала себя по коленям.
— В нем двадцать килограммов живого веса, — предупредил я.
Напрасно предупреждал, но не потому, что тень научилась становиться невесомой, — по своим габаритам она не смогла бы поместиться на коленях девушки.
Котище одарил меня сумрачным взглядом, подошёл к Злате, стал на задние лапы и положил голову ей на колени.
— Ой ты, котик, какой! — потрепала его за загривок Злата. — Ласковый…
Котище прижмурился и заурчал. Правая передняя лапа охватила девичьи колени и начала их мять. Вот, скотина, опять за свое! Скотина во всех смыслах, как в прямом, так и переносном. И что он, спрашивается, может найти в женских коленях?
Спросить: «А мне так можно?» — я не осмелился. Только и нашелся, что сказать:
— У, Сатана!
Я ему не завидовал. Я ревновал. Хотя не имел на это никаких оснований.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Ничего у нас не было. И намека. А что могло быть, если котище постоянно ластился к Злате и она предпочитала его общество моему? Даже со своей белой кошечкой пообещала познакомить. Мы посидели, поговорили о пустяках, попили пива (Злата на самом деле выпила не больше стакана), а затем она ушла. Я проводил ее до двери и взял твердое обещание, что она позвонит.
Когда дверь закрылась, ощущение было такое, будто лязгнула дверь в тюремную камеру и я оказался один в замкнутом пространстве. Даже свет вроде бы померк, а на душе стало тоскливо и одиноко.
Я подошел к зеркалу и увидел в нем унылую физиономию разочаровавшегося в жизни человека.
— Да ты, пиллиджер, никак влюбился? — спросил я у своего отражения.
Вопрос не вызвал отторжения, да и как может вызвать отторжение констатация факта? Еще неделю назад я бы ужаснулся и попытался в зародыше задавить в себе это чувство.
С детства я мечтал только об одном: вырваться оттуда,  чтобы зажить нормальной жизнью. А нормальная жизнь, в представлении любого реликта, — это когда ты дышишь воздухом без респиратора, когда ешь вдоволь экологически чистую пищу, а не раз в три дня вываренный в нескольких водах мутагенный лишайник, когда твоя квартира не конура, размером с туалетную кабинку, а помещение, в котором можно спать лежа. Став пиллиджером, я получил то, о чем в юношестве и мечтать не смел: ел не просто добрую еду, а деликатесы, какие только душа пожелает, снимал громадную даже по местным меркам квартиру, дышал чистым воздухом, а в квартире и того более — кондиционированным, каждый день менял одежду (сменная одежда в мечты реликтов вообще не входила), спал не просто лежа, вытянувшись в полный рост, а на водяном матрасе с подогревом… Ради этого изобилия и комфорта я строго соблюдал не только все правила и законы, предписанные службой стабилизации, но и скрупулезно избегал вполне допустимых флуктуаций третьего и четвертого порядков. И если бы неделю назад кто-нибудь сказал, что я все это похерю, я бы ему глотку перегрыз. В том числе и самому себе.
Теперь же, когда мое миропонимание перевернулось с ног на голову, а я понял, что личная свобода, видимостью которой совсем недавно упивался, на самом деле фикция и моя жизнь полностью зависит от прихоти рядового таймстебля, я будто увидел себя со стороны. То, что раньше представлялось вершиной мечтаний, на поверку оказалось карточным домиком, от первого потрясения превратившегося в груду никчемной рухляди. И ничего иного взамен не появилось. Пусто было на душе, тревожно ныло сердце, и я стоял перед зеркалом, как на перепутье, и не знал, что мне делать, как дальше жить, в какую сторону идти.
Отражение в зеркале тяжело вздохнуло, повернулось ко мне спиной и ушло в гостиную, и мне показалось, что это не оно повторяет мои движения, а я его.
Котище возлежал на диване в излюбленной позе и смотрел на меня большими зелеными глазами. Улыбка Чеширского Кота блуждала по морде. Гадкая, прямо сказать, улыбка. Снисходительно-язвительная. Уничижающая. Так и хотелось врезать сапогом по ухмыляющейся морде, но сапог на мне не было, а были тапочки. К тому же все равно ничего не получится. Либо нога пройдет сквозь кота, как сквозь настоящую тень, либо он откусит стопу вместе с тапочкой, как я совсем недавно обещал фининспектору.
Злость как нахлынула, так и схлынула. Запала хватило, только на то, чтобы пробурчать:
— Чего ты к девушке пристаешь? Кошечками занимайся… Обещали тебя познакомить с белой киской? Вот и мечтай, а нет — марш во двор, там кошек предостаточно.
Котище повел головой, и я понял, что никакая у него не уничижающая улыбка, а, наоборот, добрая, все понимающая. Опять на уровне подсознания возникло чувство, что тень меня всегда выручит, придет на помощь, но сейчас еще не совсем ориентируется в нашем мире, из-за чего и случаются накладки. Не знаю, так ли обстояли дела в действительности, но в это хотелось верить. Этакий кот-защитник, тень-оберег. С чего бы это?
Я окинул котища сумрачным взглядом, ничего не сказал, включил телевизор и уселся на диван, небрежно отодвинув кота-тень к валику. Он безропотно подвинулся, и мы вместе начали смотреть передачу о животных. Речь в ней очень кстати, как по заказу, шла о кошачьих, и кот-тень смотрел передачу с неослабевающим вниманием, наконец-то отведя от меня пристальный взгляд.
«Смотри, перенимай повадки, — сказал я про себя и неожиданно подумал: — А почему тень приняла форму именно кота, а не, скажем, собаки? Собака — лучший охранник, чем кот…» С другой стороны, я собак не люблю, по мне лучше кот… Стоп, а может, именно в этом и загвоздка? В моей любви-нелюбви к конкретным домашним животным, которую тень почерпнула из моего сознания?
Я покосился на котища, но он и ухом не повел, продолжая внимательно глядеть на экран, как будто там резвились его кровные родственники. Ну и черт с ним. пусть смотрит. В конце концов, не суть важно, в кого тень преобразовалась, главное, что она есть. Ксожалению.
Смотреть передачу из мира кошачьих мне было скучно и неинтересно, но я не стал переключать программы. Пусть смотрит, если нравится, уважу. Может быть, и тень когда-нибудь меня уважит. Например, в следующий раз, когда придет Злата, котище уберется на кухню и носа в гостиную совать не будет…
С этими мыслями и под монотонное бормотание диктора я задремал, а когда проснулся, по телевизору опять транслировали унылый футбольный матч российского первенства. Я тупо поглядел минут пять на то, как футболисты катают мяч по зеленому газону, и только затем обратил внимание, что уже поздний вечер и кота рядом нет.
— Сатана! — позвал я.
Тень на зов не явилась. Обиделась на кличку? Нашла на что обижаться! Я, может, тоже на нее обижен, причем в гораздо более крупных масштабах. Меня обижал сам факт ее существования!
Взяв пульт, я выключил телевизор, затем встал с дивана и направился на кухню готовить кофе. Включил свет, прошелся взглядом по кухне… И застыл на месте. На оконном стекле на фоне ночи красовались три кляксы: белая, красная и зеленая. Белая и красная кляксы были большими, а зеленая раза в два меньше.
— Так-так-так… — протянул я, подошел к окну, потрогал красную кляксу пальцем, понюхал. Пахло косметикой. Помада… Куда же тень подевалась? Просочилась сквозь стекло, оставив на нем материальные предметы, и теперь куролесит в ночи, как в аэропорту? С нее станется…
Я выглянул в окно. Пепельный свет луны заливал ночной город. Бесполезно искать черную кошку в темной комнате, не говоря уже о ночном городе, тем более обозревая окрестности с шестнадцатого этажа, но котища я увидел сразу. Освещаемый луной, он неподвижно сидел на плоской крыше панельной двенадцатиэтажки неподалеку, а напротив него полукругом сидело с десяток обыкновенных кошек. Как идолопоклонники у изваяния своего божества.
Надо же… Я недоуменно покрутил головой и отошел от окна. Вспомнилось, как тень играла с котенком в кафетерии аэропорта. Наверное, оттуда у нее любовь к кошкам и кошачий вид…
Пить кофе расхотелось. Зачем? Чтобы потом не спать всю ночь и думать о том, что означает кошачья сцена за окном? Обычные кошачьи дела, и нечего в них свой нос совать. Хорошо бы, чтобы и котище свой нос в человечьи дела не совал.
Я достал из холодильника последнюю бутылку пива, выпил из горлышка и направился в спальню. Буду спать. Не хотелось думать ни о кошачьих проблемах, ни о своих собственных. Буду думать о Злате. Пусть она мне приснится…
Но мне ничего не приснилось.

Утром, когда я вышел из спальни, котище как ни в чем не бывало возлежал на диване. Он посмотрел на меня зелеными глазами и широко зевнул, показав белоснежные клыки и алый язык.
Я ничего не сказал, выглянул на кухню и увидел, что цветные кляксы с оконного стекла исчезли. Может быть, его мойщиком окон пристроить, а заодно и полотером — как он вчера помаду с паркета слизнул, и следа не осталось! Любо-дорого посмотреть.
Однако вслух я ничего не сказал — вид у кота был такой горделивый и неприступный, что связываться с ним не стоило. Свежо воспоминание, как отреагировала тень в отеле «Виржиния» на предложение убраться к чертовой матери раз и навсегда.
Приняв душ, я побрился, но зубы почистить не смог. Не было зубной пасты, да и откуда ей взяться, если она вся у котища в клыках, а я третий день из квартиры не выхожу? Если хотел почистить зубы, вчера нужно было пользоваться моментом, пока паста оставалась на оконном стекле.
Я оскалился и осмотрел зубы в зеркало. М-да… Там  и понятия не имел, что их нужно чистить, а теперь без этого дня обойтись не могу. Два дня не почистил и вроде как не человек.
Выйдя из ванной комнаты, я в упор уставился на котища.
— Нагулялся?
Котище удостоил меня мимолетным взглядом, пренебрежительно фыркнул и с достоинством отвернулся, всем видом показывая, что не мое это дело. Не человечье.
— И как тебе уличные кошечки? Понравились? — продолжил подначивать я и нарвался.
Котище медленно повернул голову и одарил меня сквозь щели приоткрытых век таким мрачным взглядом, что мороз продрал по коже. Шерсть на котище стала медленно вздыбливаться, глаза наливаться красным светом.
Но я уже завелся и пошел напролом.
— Что, не нравится, когда твоими кошечками интересуюсь? А мне, по-твоему, должно нравиться, когда ты у моих кошечек коленки тискаешь?!
Начавший выгибаться дугой котище замер, внимательно посмотрел на меня, затем шерсть на нём разгладилась, в глазах растаял кровавый отблеск, и кот-тень снова улегся на диван.
— Надеюсь, мы друг друга поняли, — назидательно заметил я и ушел в спальню одеваться. Пора прекращать затворничество, да и без зубной пасты я чувствовал себя не в своей тарелке. Благоприобретенная привычка оказалась сильнее тамошнего  воспитания. Точнее, его отсутствия, хотя по большому счету отсутствие воспитания тоже воспитание.
Одевшись, я прошел в кабинет, открыл вариатор, потянулся к клавиатуре… Но так и не включил. Стоял и смотрел на темный экран, не зная, хочу я видеть свое будущее или нет. Что-то надломилось во мне, и я не знал, к лучшему это или к худшему. Почти пять лет я скрупулезно просчитывал каждый свой шаг и настолько привык к ежедневному ритуалу общения с вариатором, что иной жизни не представлял. Мне казалось, что я был хозяином собственной жизни — как рассчитаю ее, таковой она и окажется. На поверку все оказалось иначе: моя жизнь зависела вовсе не от меня. Будет так, как решат в службе стабилизации. Когда судьба предопределена обстоятельствами — это одно, но когда она полностью находится в зависимости от чужой воли — совсем другое. Жутковато ощущать себя марионеткой в чужом спектакле. В таком случае лучше не знать, что с тобой произойдет завтра, послезавтра и будет ли вообще завтра.
Так и не включив вариатор, я захлопнул крышку. В конце концов, хронеры не пользуются вариаторами и в подавляющем большинстве с ними ничего не происходит. Чем я хуже? А если случится запредельная флуктуация, то таймстебль Воронцов из нее вытянет. Не знаю зачем, но нужен я ему, ох как нужен…
Завтракать я не стал, кофе пить тоже. Пообедаю где-нибудь в кафе. Вышел в гостиную и наткнулся на требовательный взгляд котища. Черт, совсем забыл о своей тени…
— Может, ты здесь останешься? — поинтересовался я без всякой надежды на положительный ответ.
Так оно и оказалось — котище отрицательно повёл головой.
— Ясно… Куда от тебя денешься… — обреченно вздохнул я. — Тогда в чем дело? Раньше ты разрешения не спрашивал, без спроса ко мне приклеивался. Идём.
Котище выразительно смерил меня взглядом, и я понял, что требовалось. Понимали мы друг друга без слов.
— Ты хочешь, чтобы я в жару пиджак надел?! — возмутился я и получил в ответ снисходительную чеширскую улыбку.
Тоже в общем правильно. Заслужил. Можно, конечно, пойти в футболке, как собирался, но тогда на меня все будут показывать пальцем. Точнее, на мою пляшущую чернильную тень. Не хотелось привлекать чужое внимание. Сейчас не Средние века, за оккультные штучки на костре не сжигают, но меньше всего я хотел в толпе местных выглядеть белой вороной цвета жуткой ночи. Основное кредо хронеров — не выделяться, и пиллиджеры среди хронеров не исключение.
— А если я надену на тебя ошейник и выведу на поводке? — заискивающе предложил я. — Как молодую пантеру, а?
Котище задумался. Нашел-таки я его уязвимое место: любил он покрасоваться, не зря крал помаду и брасматик. Все же осторожность перевесила, и после некоторых раздумий котище отрицательно повел головой.
Я разочарованно вздохнул и направился за пиджаком. Но, открыв одежный шкаф, увидел лучший вариант.
— Это подойдет? — поинтересовался у кота-тени, показывая джинсовую куртку.
Котище спрыгнул с дивана, подошел ко мне и принялся тщательно обнюхивать куртку, будто умел это делать. Зачем, спрашивается, передо мной разыгрывать комедию?
— Еще на зуб попробуй, — посоветовал я.
Он пренебрежительно фыркнул, покрутил носом, но все же кивнул. На куртку он был согласен.
Я надел куртку, и котище, редуцировавшись в дымный шлейф, ринулся ко мне. В этот раз он не расплылся пленкой по телу, а подушкой сконцентрировался под курткой на спине. Будто плотно набитый рюкзак повесили на меня, и я качнулся вперед от непомерного веса.
— Э! А полегче можно? — взмолился я. — Или буду ходить, согнувшись в три погибели, словно у меня прострел?
Тень послушно стала невесомой, и теперь меня качнуло назад. Осталось только ощущение воздушной подушки между спиной и курткой.
Я вышел в прихожую и покрутился перед зеркалом, осматривая куртку. На спине она немного оттопыривалась, но вполне допустимо — в пределах легкой сутулости. Спасибо, что не горбатый.
Внезапно на спинке куртки проявились две параллельные черные линии, припухли губами, а затем растянулись в довольную улыбку. Скотина, он ещё и насмехается!
Я раздраженно застегнул пуговицы на куртке, сунул руку в карман… и тут же с омерзением выдернул ее, наткнувшись на что-то мокрое и скользкое.
Пальцы были в зубной пасте.
— Ты что это удумал, С-сатана?! — взревел я. — Немедленно вычисти карманы!
Тень проступила сквозь куртку черным туманом, охватила испачканную руку, а затем рухнула на пол и вновь оборотилась в котища с зелеными глазами и двусмысленной чеширской улыбкой. Моя рука стала чистой, словно вылизанной.
— Другого места не нашел, где прятать свои вставные челюсти?!
По глазам котищи было ясно, что не нашел. Но и оставлять в квартире свои цветовые наполнители он категорически отказывался.
Я сунул руку в карман и ощутил сухую мягкую ткань.  Придирчиво осмотрел пальцы, на всякий случай понюхал. Будто и не было на них зубной пасты — исчезла, не оставив ни следа, ни запаха. Может, мне кота вместо душа использовать? Вылижет всего, с ног до головы, как корова языком. Кстати, он и зубы может почистить…
Я покосился на кота, вспомнил, как вздыбливалась шерсть на его загривке, и не стал озвучивать свои мысли. Прошел на кухню, вытряхнул спички из двух коробков в мусорное ведро, а коробки положил на стол.
— Вот тебе хранилища для твоих челюстей!
Котище посмотрел на меня, на коробки, взял лапой третий спичечный коробок и, по моему примеру, вытряхнул спички в мусорное ведро. После этого котище размазался в воздухе чернильной кляксой, подхватил со стола пустые коробки и исчез под курткой.
Третий раз проверять карман я не стал, похлопал по куртке и ощутил, что коробки чудесным образом очутились в кармане. И чего я предложил два коробка, если цветовых наполнителей три: зубная паста, помада, тени для век?.. Котище лучше меня в арифметике смыслит.
Я направился к двери. Хорошо, что бриллиант в пиджаке, а не в куртке, неизвестно, что с ним стало бы, испачкай его Сатана зубной пастой. При умении межвременной тени проникать куда угодно мог бы бриллиант в матовый цвет перекрасить. Бесполезный для меня камешек, но все-таки жалко…
Меня будто громом поразило, и я замер на месте. Кажется, я знал, что можно сделать с камешком. Чуть не бегом я направился к шкафу, раскрыл дверцы и принялся лихорадочно обшаривать карманы пиджака. Ага, вот он, не потерялся…
Улыбаясь своим мыслям, я покрутил бриллиант перед глазами. Красивый перстенек получится, и хорошо будет смотреться на женской руке… Я даже знал, на чьей женской руке он будет смотреться особенно хорошо. Конечно, если не засветится флуктуационным следом. Главное, найти сейчас хорошего ювелира, который бы сделал перстенек и вправил в него камень.
— Не вздумай его загадить! — гаркнул я Сатане, пряча бриллиант в потайной карман куртки. — Голову откручу!
Открутить голову межвременной тени было весьма проблематично, но как-то ее надо приструнить?
Сатана уловил мою неуверенность и затрясся на спине от смеха. Смешливая тень мне досталась.
— Гм-м… — Я прокашлялся и поправился: — Фигурально, конечно.
Когда я вышел из подъезда, у меня возникло ощущение, будто я голый. Вроде бы ничего вокруг не изменилось, но мне было не по себе. По тротуару шли прохожие, по проезжей части улицы проносились машины, а я стоял на высоком крыльце и боялся шаг ступить. Я не знал, что будет дальше, и неопределенность будущего вносила в душу смятение.
Наверное, так ощущал бы себя представитель недавно открытого племени, вывезенный антропологической экспедицией со своего острова в современный город. На острове жизнь аборигена была расписана по часам: с утра он ловит рыбу, затем конопатит лодку, обедает, отдыхает, чинит снасти, приносит жертвоприношения богам… И так каждый день, всю свою жизнь. Размеренно, обстоятельно, неторопливо, как и положено в патриархальном обществе. И вдруг абориген оказывается в неизвестном месте. Вроде бы и небо такое же, и солнце, и воздух… А что будет завтра, он не знает. Мало того, не знает, что будет через минуту.
Казалось, все на меня смотрят и ждут, когда я совершу первый шаг, и от этого я чувствовал себя третьесортным актером, забывшим роль, но выпершимся на сцену, где, в довершение всего, отсутствовал суфлер.
Я сделал первый шаг, по закону подлости оступился на ступеньках и едва не полетел кубарем вниз, но. к счастью, суфлер у меня все-таки был. Не проступая сквозь куртку, тень поддержала под локоть, и я удержался на ногах.
— Спасибо, — буркнул я, зачем-то отряхивая на коленях джинсы и исподтишка оглядываясь по сторонам.
Никто на меня не смотрел, никому я не был интересен. Возомнил о себе бог знает что. Артист! Злость на себя вернула уравновешенность — я неторопливо спустился по ступенькам и пошел по улице. И чем дальше я уходил от своего дома, тем больше успокаивался. В конце концов, пять лет назад я жил обычной жизнью реликта, для которого будущее так же неопределенно, как и для любого человека. За исключением разве что таймстеблей службы стабилизации, но они, в конечном счете, не люди. Уже не люди. А в неопределенности будущего есть свои прелести — именно в неопределенности и заключается жизнь человека. Когда все известно наперед, жить пресно и неинтересно. Правда, сытно. Однако, отказавшись от вариативных предсказаний, я не собирался отказывать себе в сытой жизни.
Восприятие окружающего постепенно нормализовалось, и пестрая толпа прохожих, еще недавно воспринимаемая аморфной массой зрителей в спектакле одного актера, разбилась на отдельных пешеходов: мужчин и женщин, пожилых и молодых, хорошо одетых и не очень. Пару раз я даже увидел хронеров, волочивших за собой шлейф флуктуационного следа. Что поделаешь, начало третьего тысячелетия наиболее посещаемо туристами во времени. Было жарко — женщины были в легких платьях, мужчины в футболках, рубашках с короткими рукавами, в джинсах и шортах, и только я один, как дурак, шагал в куртке. Удивительно, но жары я не ощущал и, поразмыслив, понял, в чем дело. Не знаю, каким образом тень создавала тень, но кондиционер индивидуального пользования из нее получился прекрасный — я не чувствовал жары не только под одеждой, но и открытыми частями тела. Хоть какая-то польза от Сатаны.
Пройдя пару кварталов, я купил в киоске зубную пасту, но, прежде чем сунуть ее в карман, отвернул ворот куртки и приглушенно бросил:
— Это не тебе, а мне! Ты понял?
Продавщица киоска странно посмотрела на меня, и я, чтобы не разочаровывать ее, состроил дебильную рожу. Если выходка и вызовет какую-нибудь флуктуацию, то не выше третьего порядка. Но с сегодняшнего дня мне плевать на любые последствия: хочу жить нормальной жизнью, даже будучи марионеткой в руках таймстебля Воронцова.
Пройдя еще пару кварталов, я свернул на набережную и направился к летнему кафе «У лукоморья». Здесь неплохо кормили, и я иногда захаживал отобедать, естественно проработав все «за» и «против» посещения на вариаторе. Сейчас я шел на авось, но ничуть об этом не жалел. Вернулось давно забытое ощущение неопределенности жизни, когда впереди брезжат радужные надежды, отчего мир кажется светлее. Все-таки жить по расписанию, как я последние пять лет, — это не жизнь, а существование.
Кафе имело довольно непрезентабельный вид: небольшая бревенчатая избушка, где располагалась кухня, и огороженная парапетом площадка с десятком столиков на открытом воздухе, прикрытая огромным тентом. Избушка-кухня плотно сидела на земле, а снаружи к стенам были прибиты два бревна, топорно, как в прямом, так и переносном смысле, стилизованные под куриные ноги. Надо понимать, присела избушка, чтобы снести яйцо, да и околела в потугах. Входом в кафе служила арка, на которой красовалось название «У лукоморья», исправленное неизвестным художником-граффити на «У лукомордья». Оганез, хозяин кафе, несколько раз закрашивал букву «д», но она опять появлялась, и хозяин в конце концов смирился. Не потому, что надоело закрашивать, а потому что, как ни странно, новое название привлекало больше клиентов. Любят в народе эпатаж — хлебом не корми, а дай классика литературы обгадить.
С утра в кафе никого не было, только за крайним столиком в углу сидел какой-то хронер, слабенько флюоресцируя флуктуационным следом. Самое время для туристов оттуда,  которые отправлялись в прошлое в основном подкормиться. Местные предпочитают вечернее время.
Стараясь не смотреть на хронера, я выбрал столик в противоположном углу и сел. Почти все хронеры во время путешествия стараются избегать общения друг с другом, и я отнюдь не исключение. Скопление хронеров увеличивает вероятность флуктуации.
Подошел официант, молодой парень кавказской наружности, с приколотой к белой рубашке визиткой, на которой было написано «Ашот». Я посмотрел на визитку и улыбнулся. И это у американцев переняли, быстро «прогресс» двигается. Разница только в том, что визитки персонала гостиницы «Виржиния» в Нью-Йорке были сделаны типографским способом, а здесь — на струйном принтере, отчего расплывшиеся буквы выглядели лохматыми.
— Што будэшь сакасыват? — поинтересовался Ашот, протягивая меню.
Я отстранил меню и посмотрел в темные глаза официанта. Перед каждым посещением кафе я добросовестно изучал обстановку и в общих чертах многое знал о парне.
— С акцентом, Лева, у тебя плоховато, — заметил я. — Ты ведь коренной москвич, не надо при мне коверкать слова.
Никогда бы не решился на подобную выходку, но сейчас меня словно бес попутал. Заяц во хмелю, на которого повлиял сладкий вкус обманчивой свободы.
Парень вздрогнул и побледнел.
— Вы из налоговой или из милиции? — натянуто спросил он.
Числились ли за ним какие-либо правонарушения, я никогда не интересовался. Не та фигура на пути пиллиджера. При эпизодических, ни к чему не обязывающих встречах я изучал только конкретные детали, сопутствующие моменту контакта. И не более. Если все обо всех узнавать, работать некогда будет.
— Ни то ни другое, — покачал я головой. — Я обедать пришел. Накормишь хорошо — обещаю щедрые чаевые.
Лёва внимательно посмотрел на меня, переварил мои слова, облегченно перевел дух.
— Карашо, тода…
Я поморщился и, подняв палец вверх, оборвал его:
— Если слова коверкать не будешь! Понятно?
— Понятно. Что будете заказывать?
— Вот это другое дело. Принеси мне фирменную окрошку и побольше зелени. Но если в зелени попадётся хоть листик кинзы, в лукомордье плесну. Понятно?
Кинзу я не выносил — по запаху она напоминала опостылевший там  мутагенный лишайник, — однако это не оправдывало мою выходку. Вместе с тем не знаю почему, но хамство доставило мне особое удовольствие. Особенно понравилось «лукомордье», к месту ввернул. От местных хамством заразился, что ли? Или потому, что пять лет не позволял себе хамить?
— Понятно, — кивнул Лева, приняв «лукомордье» как само собой разумеющееся.
— На второе шашлык…
— Не рекомендую, — вежливо отсоветовал он.
— Почему?
— Мясо у нас не первой свежести.
— Н-да? — заломил я бровью — И часто?
— Почти всегда.
Странно, раньше ел и не замечал. Впрочем, для реликта оттуда  любое блюдо здесь деликатес, а мясо с душком представляется особым изыском. Вспомнилось, как в казино бармен Сережа воспринял мои сентенции о подсушенной красной икре. Гурман из меня еще тот.
— Тогда что порекомендуешь?
— Из мясных блюд?
— Из мясных.
— Возьмите люля-кебаб. Он из свежего фарша.
— Давай люля-кебаб, — согласился я, — но обязательно с фирменным соусом а-ля Оганез.
— Непременно. Что пить будете? Есть прекрасная «Ржаная» водочка.
— Нет, водку не буду. Буду пиво. Есть «Баварское» фирмы «Сармат»?
— К сожалению…
— Плохо, — расстроенно покачал я головой.
— В следующий раз непременно будет, — заверил официант, — а сейчас могу предложить «Жигулевское», тоже фирмы «Сармат».
— Хорошо. Пару бутылочек, но непременно из морозильника.
— Само собой. Еще что-то?
— Все. Лаваш не забудь.
Официант умчался в бревенчатую избушку и тут же вернулся с двумя бутылками пива, покрытыми изморозью. Откупорил одну, налил в бокал, подождал, пока я попробую.
На удивление, пиво оказалось неплохим. Конечно, не «Баварское», но все остальные сорта других фирм, которые я пил раньше, и этому в подметки не годились.
— Нормально, — кивнул я.
— Окрошка будет через пять минут, — сообщил Лева.
Я бросил взгляд на избушку и увидел в окне хозяина кафе Оганеза, который в упор рассматривал меня. И когда только Лева успел ему сообщить о нашем разговоре? Что за тайны мадридского двора существовали в кафе — криминальные или налоговые, — меня не интересовало, но Оганеза мое поведение встревожило. И черт с ним — его проблемы.
— Через пять минут так через пять минут, — небрежно кивнул я.
Лева долил в бокал пива и остался стоять у столика. Похоже, он собирался меня обслуживать как в первоклассном ресторане, предупреждая мои желания.
— Вот еще что… — поморщился я.
— Что? — предупредительно пригнул голову Лева.
— Не люблю, когда над душой стоят и в рот заглядывают.
Лева бросил растерянный взгляд на окно кухни и не сдвинулся с места. Похоже, быть при мне ему приказал Оганез, и Лева теперь не знал, как поступить.
— Что-то непонятно?
— Все понятно. — Лева попятился. — Захотите люля-кебаб — рукой махните, и я мигом принесу.
Ямахнул рукой, но в смысле: «Убирайся!», официант нехотя направился к избушке, и Оганез отошел от окна. И в мыслях у меня не было расстраивать хозяина, так уж получилось.
Я отхлебнул пива и отрешенно подумал, что пью германское пиво, произведенное фирмой со скифским наименованием, обслуживает меня еврей в русском кафе, название которого ассоциируется со стихотворным наследием потомка африканца, а хозяином кафе является армянин. Н-да… В мое время не то что о национальностях, о расах забудут, ибо человечество разделится на два вида: вымирающих людей и эволюционирующих постантов, разница между которыми гораздо более глубокая, чем между человеком и обезьяной. Эх…
До дна выпив бокал ледяного пива, я наконец-то почувствовал, что в Москве лето и вокруг жара. Надо же, как личный «кондиционер» работает — чтоб я, значит, не простудился! Я откинулся на спинку пластикового кресла и ощутил, что спинка мягкая. Тогда я поелозил спиной по креслу и язвительно спросил, наклонив голову к отвороту куртки:
— Тебе удобно?
И неожиданно понял, что тени все равно, удобно ей или нет, лишь бы мне было удобно. И мне это очень понравилось.
Больше пива я не пил — оставил под люля-кебаб.
Наконец Лева принес окрошку, поставил передо мной и застыл в ожидании. Меня так и подмывало спросить: «Чего ждешь, что плесну в лукомордье?», но не стал усугублять ситуацию. Хамству тоже есть предел.
Под бдительным оком официанта я попробовал окрошку, прожевал, проглотил и поднял на него глаза. И тут увидел, что Лева смотрит не на мое лицо, оценивая реакцию, а пытается заглянуть за отворот куртки. Меня разобрал смех, и если бы не проглотил окрошку, то непременно поперхнулся. Неужели думает, что я из угрозыска и за отворотом куртки рация? Чем они тут с Оганезом занимаются — наркотой приторговывают?
— Передай Оганезу, что окрошка отменная, — сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, проговорил я.
В окне избушки опять маячила фигура Оганеза. Хмурый он был, как сам черт. Накаркал я, что ли, когда про себя сказал: «И черт с ним»?
Лева, кивая, попятился, а я, с трудом сдерживаясь or смеха, принялся за окрошку. Насчет ее качества я не соврал: вкусную окрошку готовит Оганез… С другой стороны, а что тут  не вкусно? Ржавой плесени не подают, а в сравнении с ней и пыльный сухарь — деликатес. Если я и начал в чем разбираться, то в пиве.
Стараясь есть не спеша, я медленно пережевывал и рассматривал окрестности. С неба светило солнце, по реке гоняли скутеры, вдоль набережной прохаживались праздные местные. Хорошо тут  живут, и я бы хотел так свой век коротать… Много ли реликту надо? Не надо мне ни скутеров, ни вилл, ни крупного счёта в банке, а надо только чистый воздух и добрую еду. И чтобы надо мной не маячил таймстебль Воронцов. Жить хочу, а не вымирать.
Рассматривая окрестности, я по привычке старательно обходил взглядом хронера за крайним столиком. Но когда доедал окрошку, во мне вдруг взыграло ретивое. Плевать я хотел на все условности и писанные постантами законы для путешествующих во времени! Достали дальше некуда! Не заставь меня Воронцов работать на себя, я бы и сейчас старательно исполнял роль законопослушного пиллиджера, но теперь…
Я решительно повернул голову и посмотрел на хронера. Он сидел ко мне спиной, вполоборота, и я видел только правое ухо и правую руку. Светловолосый, плотно сбитый, высокий, в голубой футболке, серых шортах и сандалиях на босу ногу, он производил впечатление уверенного в себе человека, что для хронера само по себе странно, а обедающего тем более. Как ни воспитывай хронера перед вояжем, какой глубины гипнозу ни подвергай, поспешность в еде неискоренима и всегда проявляется в той или иной степени. Этот же хронер ел степенно, не торопясь, пользуясь ножом и вилкой (что для хронера вообще не характерно), и, если бы не флуктуационный след, я бы никогда не принял его за своего. Даже местные так не едят; он не ел, а вкушал, подобно чопорному аристократу девятнадцатого века или постанту, жующему ржавую плесень. Ну с постантами понятно, там  ржавой плесени, как здесь грязи глубокой осенью в пасмурную погоду, но этот-то хронер не постант, а человек, и ел он не ржавую плесень, а нормальную человеческую пищу! Откуда такое умение?! Можно подумать, что с детства не знал нужды, но я таких реликтов не встречал. Разве что в сказках. Это в тутошней сказке дед с бабой плачут над разбитым золотым яйцом и курочка их утешает, а в тамошней дед с бабой желток с белком с пола слизывают, а затем курочку едят… Плачут, но едят… И мышку тоже едят…
Хронер наколол вилкой кусочек мяса, поднес ко рту, и на безымянном пальце тускло блеснул перстень белого металла с черным камнем. Оп-па!.. Неужели сэр Джефри? К чему он здесь, не по мою ли душу?
Настроение мгновенно испортилось, и я, забывшись, доел окрошку с такой скоростью, что у подошедшего официанта глаза округлились.
— Люля-кебаб подавать? — спросил он, забирая пустую тарелку.
Я подумал.
— Пока нет. Потом позову.
Официант ушел, а я налил себе пива, отхлебнул, немного посидел, думая свою горькую думу, а затем решился. Взял бокал с пивом, встал и направился к хронеру. Никто, кроме меня самого, мои проблемы не решит.
Обойдя столик, я нагло уселся в пластиковое кресло напротив хронера, поставил бокал и только тогда спросил:
— Вы позволите?
И тут увидел, что это не сэр Джефри. Похожий на него человек, очень похожий, но не он.
Хронер вскинул брови, внимательно посмотрел на меня и усмехнулся.
— А почему, собственно, не позволить? Люблю, знаете ли, наглецов. Правда, не смогу составить компанию: уже отобедал.
Он наколол вилкой последний кусочек и отправил в рот. Затем потянулся за стаканом апельсинового сока.
Я прошелся взглядом по его фигуре и понял: если захочет дать в морду, то со мной у него проблем не будет. Фигура у него была атлетическая — редкость для тщедушных реликтов. Здесь и моя повышенная реакция не спасет: он-то не местный, и его реакция определенно не уступает моей.
— Извините, обознался, — стушевался я и хотел встать. — Вы очень похожи на одного моего хорошего знакомого…
— С которым вы, Егор Николаевич, встречались недавно в Нью-Йорке, — спокойно заметил хронер.
Я прикипел к креслу.
— Вы считаете сэра Джефри хорошим знакомым? — продолжил он, сделав ударение на «хорошим». Улыбка исчезла с лица, он в упор посмотрел на меня.
Хронер был очень похож на одного из парамедиков, эвакуировавших сэра Джефри из гостиницы «Виржиния». Впрочем, и на второго тоже. И на сэра Джефри, и даже на таможенника в аэропорту Шереметьево, хотя таможенник вряд ли имел отношение к хронерам из-за отсутствия флуктуационного следа. Что за странная компания похожих друг на друга людей преследует меня? Будто новая раса, как китайцы, которые для европейца все на одно лицо, но этих точнее было охарактеризовать как скандинавов.
— Что же вы молчите, Егор Николаевич? — Хронер отпил из бокала апельсиновый сок. — Если подсели за столик, значит, у вас ко мне какое-то дело…
Апельсиновый сок по цвету напоминал ржавую плесень, и это наводило на мысли о постантах, таймстеблях и службе стабилизации. Никогда не слышал, чтобы служба стабилизации нанимала на работу реликтов, но не слышать не означает знать. До встречи с таймстеблем Воронцовым я и понятия не имел. что служба стабилизации занимается корректировкой реальности. Да вот поди же ты…
— Вы из времен неконтролируемых перемещений? — наобум ляпнул я.
— Неконтролируемых перемещений? — искренне удивился хронер. — Простите, а что это за времена?
— Лет пятьдесят сразу после открытия Гудковым возможности перемещения во времени.
— Ах, Гудковым… — загадочно усмехнулся он. — Ну-ну…
На мой вопрос, откуда он прибыл, хронер явно не собирался отвечать.
Тогда я потянул за другую ниточку.
— Судя по вашей многозначительной улыбке, вы знакомы с Гудковым, — безапелляционно заключил я.
— Знаком с Гудковым? — Хронер рассмеялся. — Скорее, это вы с ним знакомы.
— Я? — растерялся я. Только этого мне и не хватало! Лишь за одну случайную встречу с Гудковым служба стабилизации могла вытереть любого хронера без предупреждения, не говоря уже о знакомстве! Исключение составляли разве что хронеры из времен неконтролируемых перемещений. Соратники Гудкова и испытатели его аппаратуры.
Хронер глянул на меня, и в его глазах что-то мигнуло. То ли понял, что проговорился о моем будущем, то ли…
— Ну а как иначе? — пожал он плечами. — Вы обосновались в его времени, вполне вероятно, что могли и познакомиться…
Волосы на голове у меня зашевелились. Я ему не верил ни на грош. Что это за хронер, которому неизвестно, что последует за знакомством с Гудковым? Однако разговор в этом направлении продолжать не стал. Слишком скользкая и опасная тема. Вплоть до вытирки.
— Наша встреча не случайна? — выдавил я пересохшим горлом, потянулся к бокалу с пивом и сделал громадный глоток. Горло отпустило, но настроение не улучшилось.
— И случайна, и не случайна, — пожал плечами хронер. Похоже, он тоже был рад, что я сменил тему.
— Как это?
— Случайна, поскольку я не собирался вступать с вами в диалог, а не случайна, потому что я обязан тут находиться.
— Загадками изволите выражаться?
— Чем богаты, Егор Николаевич, — развел хронер руками. Лицо у него было серьезным, и расшифровывать свою «неслучайность» он определенно не собирался.
— Меня «пасете» или как?
Я в упор смотрел ему в глаза.
— Я похож на пастуха? — с некоторой заминкой, осторожно поинтересовался он, и в глазах промелькнуло недоумение.
Бог мой, да он местного сленга не знает! Откуда в службе стабилизации дилетант? Неужели вольнонаемный? Единственное, что из этого следовало, что он определенно не из времен неконтролируемых перемещений.
— «Пасти» — значит следить, — сквозь зубы пояснил я. Лингвистический программатор позволяет в считаные минуты овладеть языком, но не дает знания сленга.
— Я здесь недавно, — пожал плечами хронер, — еще не адаптировался.
Он нисколько не смутился, был спокоен и уравновешен, мало того, не собирался отвечать на мой вопрос, и меня это озлило.
— А мне начхать, адаптировался ты или нет, — раздраженно процедил я. — В честь чего за мной слежку устроили?
— А если это не слежка, а охрана? — примирительно сказал он.
— Охрана? — удивился я. — Зачем? От кого?
— Мало ли… — протянул хронер и неопределенно повертел в воздухе пальцами.
Неожиданно я успокоился. С какой стати комплексую и перед кем? Встречался уже со «скандинавами на одно лицо», и результат известен. Пусть они меня опасаются, а не я их.
— Вы тоже голубой крови, и тоже сэр, как Джефри? — язвительно поинтересовался я.
— Зачем утрировать? — покачал головой хронер. — Иметь титул в качестве прикрытия хорошо в англоязычных странах, а мы с вами в России. Меня зовут Иван Сергеевич.
— Неужто Тургенев? — фыркнул я. — А на самом деле?
— А как вас зовут на самом деле, Егор Николаевич? — парировал он.
В общем-то он прав, какое мне дело до того, как его на самом деле зовут? И зачем? С другой стороны, он-то знал мое настоящее имя: служба обязывала…
— Хорошо, пусть будет Иван Сергеевич, — покладисто согласился я, но закончил жестко: — Так вот, господин Тургенев, мне не нужна охрана.
— Зачем так официально? — поморщился он. — Да и с отчеством, по-моему, перебор. Зовите меня просто Иван.
— Уговорили, — скривил я губы. — Так вот, Ваня, повторяю: охрана мне не нужна.
— Вы так уверены?
— Да.
— Почему?
— Потому, что я с десяток таких, как вы, одним махом в бараний рог согну! Вас проинструктировали, что случилось с сэром Джефри, или послали ко мне на арапа?
Я ожидал, что «Тургенев» испугается, как в свое время испугался сэр Джефри, но он неожиданно улыбнулся.
— Одним махом десятерых побивахом… Это вряд ли.
Я рассвирепел, тень уловила мое желание, и из-под куртки высунулась черная кошачья лапа намного большего размера, чем дома. Едва ли не вся тень в нее сконцентрировалась. Лапа выпустила когти и небрежно мазнула по столу, оставляя глубокие борозды. Пластик неприятно взвизгнул, пластиковая крошка полетела во все стороны, в том числе в стакан с апельсиновым соком и в мой бокал с пивом.
— Хорошая киса, — ничуть не изменившись в лице, проговорил Иван Сергеевич и протянул к лапе руку.
Лапа дрогнула, и я почувствовал, что тень испытывает нечто вроде недоумения. Иван поводил рукой над лапой, и я мог поклясться, что черный камень на перстне замигал. Кошачья лапа спрятала когти, как-то неуверенно потопталась по столу, а затем втянулась под куртку, и я понял, что Ивану удалось каким-то образом договориться с ней о нейтралитете. Только сейчас я обратил внимание, что камень в перстне такого же глубоко-черного цвета, как и Сатана, и точно так же не отражает света, будто между ними было что-то общее.
— Вот и все.
Иван посмотрел на меня, улыбнулся, взял стакан с апельсиновым соком, но пить не стал. Посмотрел на припорошенный пластиковой крошкой сок и брезгливо отодвинул стакан в сторону. И это произвело на меня гораздо большее впечатление, чем его безмолвный «договор о нейтралитете» с тенью. Где это видано, чтобы реликт брезговал такой мелочью, как пластиковые крошки, если там  приходится пить воду из луж?! Вспомнилось, что сэр Джефри охарактеризовал себя как эстета, и впервые в мою голову закралась мысль, что «скандинавы на одно лицо» могут не иметь никакого отношения к службе стабилизации. Неприятная, прямо сказать, мысль, и от нее морозно заныло в груди. От опеки Воронцова тошно, а тут еще какие-то «скандинавы»…
— Кто вы? — сдавленно спросил я.
— Это не важно, — вежливо улыбнулся Иван. Всем своим видом он демонстрировал расположение ко мне. но я ему не верил.
— А что важно?
— Со временем узнаете.
Он сидел, откинувшись в кресле, благодушно смотрел на меня, и я чувствовал себя дурак дураком. Схватил бокал с пивом, залпом выпил, и пластиковые крошки мне не помешали. Еще и не такое пивал — я же не эстет, в отличие от некоторых.
— Время — понятие растяжимое… — выдохнул я. — Кому, как не вам, об этом знать.
— Да, — согласился Иван. — А также прессуемое. У вас были какие-то вопросы ко мне? — вернулся он к началу разговора.
Вопросов у меня не было. Точнее, были к сэру Джефри, но в свете открывшихся обстоятельств они казались никчемными. И все же я нашел один.
— Вы знаете, что собой представляет эта лапа?
— Знаю, — кивнул Иван. — Ваш личный страж.
— Личный?! — удивился я. — Это значит…
— Именно это и значит, — подтвердил он, и в его глазах промелькнуло то ли сочувствие, то ли участие.
— То есть вы хотите сказать…
Иван молчал, продолжая сочувственно смотреть на меня.
— …Что приставили ко мне некое искусственное псевдоматериальное создание с зачатками интеллекта, — медленно проговаривая, я не отрывал взгляда от его лица, пытаясь определить, насколько я прав, — не имеющее ничего общего с тварями межвременья…
— Ну что вы, право, — снисходительно улыбнулся Иван, отвел глаза в сторону, и мне стало понятно, что он был лучшего мнения о моем интеллекте, — мы не обладаем такими технологиями. Однако имеем опыт общения с этими, как вы их назвали, тварями межвременья.
Я помолчал, переваривая известие. Призрачная надежда, что меня наделили искусственным сопровождающим, с которым можно не особенно церемониться, растаяла. Час от часу не легче.
— Откуда тогда уверенность, что он мой личный страж?
Иван пожал плечами.
— Вы когда-нибудь видели тигра? — неожиданно спросил он.
— Никогда. А при чем тут тигр?
— При том, что вы знаете: тигр хищник, а не травоядное.
— То есть вы хотите сказать, что функции стража…
— Именно. Он неплохой телохранитель, правда, временами весьма своевольный.
— Хорош телохранитель… — буркнул я. — Что-то не заметил его прыти, когда меня по голове стукнули и ограбили.
— На тот момент страж еще не адаптировался ни в трехмерном пространстве, ни к вам, — назидательно сказал Иван. — Но он бы и тогда среагировал, если бы вы видели грабителя и чувствовали опасность. Однако, насколько мне известно, на вас напали из-за спины?
— А сейчас, когда он адаптировался, среагировал бы?
— Сейчас да.
— Тогда зачем мне ваша охрана при таком телохранителе?
— А кто сказал, что я вас должен охранять? — насмешливо передернул плечами Иван.
От такой наглости я на мгновение опешил, а затем с неменьшей наглостью выпалил:
— Вы!
— Я? — Иван покачал головой. — Я предложил вам версию, что нахожусь тут в качестве вашей охраны, но версия не есть утверждение.
Он словно читал мои мысли, чуть ли не слово в слово повторив рассуждения о его вероятностном отношении к службе стабилизации.
— Я вам не верю, — сказал я.
— Чему именно? Тому, что я — не ваш охранник?
— Нет. Тому, что вы имеете к стражу какое-то отношение. Почему тогда сэр Джэфри испугался стража, а вас стаж принял за своего? Или вы с сэром Джефри из разных организаций?
Иван Сергеевич тихонько рассмеялся.
— Не ждите, что проболтаюсь насчет организаций. Что же касается стража… Первые три дня после активации страж адаптируется в трехмерном мире и никого не признает, кроме своего носителя.
Я рассеянно покивал. Все, что я услышал, было чушью и галиматьей. Отделывался от меня Иван, как только мог. Сказки о межвременье, но я уже не мальчишка, чтобы слушать, раскрыв рот и выпучив глаза.
— Кстати, как вы назвали стража? Вы ему дали имя собственное?
— Да. Сатана.
По лицу Ивана промелькнула улыбка, и я понял, что он ждал этого имени. Неудивительно, если работает на службу стабилизации, но тогда зачем уточнять несущественные детали?
И вдруг меня осенило, зачем он здесь. Не знаю, насколько верной была догадка, но проверить стоило. Я сунул руку в карман куртки, покопался и извлек бриллиант.
— Случайно не за этим охотитесь?
Иван покачал головой.
— Нет, вы ошиблись. Оставьте себе, пригодится.
— Когда?
Я спрятал бриллиант.
— Что «когда»?
— Когда пригодится?
В его глазах замигали смешливые искорки.
— В будущей жизни, — загадочно ответил Иван. Внезапно он посерьезнел и наклонил голову набок, будто ему на ухо кто-то нашептывал.
— К сожалению, мне пора, — сказал он, жестом позвал официанта, но под конец не удержался от язвительного замечания: — Благодарю за беседу, она была весьма содержательной…
Он расплатился, встал и, не попрощавшись, вышел из кафе через арку на набережную. Ни мешковатые шорты, ни свободная футболка не могли скрыть его подтянутой фигуры, а шагал он в допотопных сандалиях так легко и непринужденно, будто на нем были удобные кроссовки. Этот человек не мог жить там,  где отсутствовали асфальтовые дороги и ходить приходилось по зыбким, болотистым тропкам. Так ходить мог разве что небожитель…
Неприятно засосало под ложечкой. К чему это он напоследок поинтересовался именем, которым я окрестил стража? По-моему, даже обрадовался, когда узнал, что я назвал тень Сатаной… Ну уж нет, в мистику я никогда и ни за что не поверю, как бы ни пытался меня убедить в этом «небожитель» Иван.
— Люля-кебаб подавать? — спросил официант.
Оказывается, не я один провожал Ивана-«небожителя» взглядом. Лева стоял рядом и смотрел не на меня, а ему вслед.
— Подавай… — вздохнул я. — За тот столик… — Посмотрел на свой столик и увидел на нем сиротливо стоящую полупустую бутылку с определенно нагревшимся пивом. — И еще бутылку холодного пива. Да, и чистый бокал, в этом какие-то крошки…
Я не брезгливый, но мне понравился жест, которым Иван-«небожитель» отодвинул стакан с припорошенным пластиковой крошкой апельсиновым соком. Захотелось быть чем-то похожим на него. Завидовал я ему, его подтянутой спортивной фигуре, его спокойствию, независимым суждениям, его походке — ничего этого у меня не было. Скопирую хотя бы брезгливость, авось тоже почувствую себя «небожителем».
Официант кивнул и ушел, а я пересел за свой столик и посмотрел в сторону избушки-кухни. Вопреки обещанию Левы, «мигом» у него не получалось. Я взял бутылку с остатками пива, поболтал, пригубил из горлышка. Пиво выдохлось, было теплым, но в другое время я все равно бы его выпил. Только не теперь. Засел в голову пренебрежительный жест Ивана-«небожителя», и я никак не мог от него избавиться. Хоть кол на голове теши.
Наконец из двери избушки-кухни показался поднос, но нес его не Лева, а Оганез. Грузный пожилой армянин, лысый, небритый, в стоптанных тапочках, затрапезных брюках и несвежем поварском халате, бывшем когда-то белым. Приволакивая левую ногу, Оганез подошел, выставил на стол тарелку с двумя колбасками люля-кебаба на шпажках, тарелку с зеленью и лавашем, бутылку пива, полный до краев соусник, а затем грузно уселся напротив.
— Ну? — мрачно вопросил он, вперив в меня тяжелый взгляд темных глаз навыкате. Лицо его лоснилось от пота, правую руку он, закончив выставлять тарелки на стол, сунул в карман халата. Шутить со мной Оганез не собирался.
— Баранки гну! — отрезал я, окидывая взглядом стол. Плевать мне было на его проблемы, на то, за кого он меня принял, но шутить с ним я тоже не собирался. — А где чистый бокал?
Оганез засопел и раздраженно дернул головой. Лева, наблюдавший за нами от избушки, в один момент доставил бокал и мгновенно ретировался. Понимал он Оганеза, как Сатана меня. Без слов.
Я налил в бокал свежего пива, сделал большой глоток, удовлетворенно крякнул.
— Чего ты хочешь? — не меняя позы, спросил Оганез.
— Чего хочу? — несказанно удивился я. — Есть хочу!
Обильно полив люля-кебаб соусом, я откусил кусок колбаски, отправил в рот пучок зелени, прожевал.
— Вкусно готовишь! — похвалил хозяина кафе и подмигнул. — Мне нравится.
Оганез пропустил похвалу мимо ушей.
— Кто это с тобой был? — спросил он.
— Когда? Я пришел один и, как видишь, ем один, — лениво пояснил я и, изменив тон, твердо добавил: — И хотел бы продолжить есть в одиночестве.
Оганез проигнорировал мою просьбу и продолжил гнуть свою линию:
— Я спрашиваю о человеке, с которым ты беседовал за тем столиком.
— Понятия не имею, — заявил я и отчасти был прав, зато последующая фраза была сама искренность: — Первый раз виделись.
Оганез не поверил и продолжал просто-таки буравить меня взглядом.
Я откинулся на спинку стула, ощутил мягкую податливость Сатаны, и это придало наглости.
— А твое какое дело?
Не собирался я соревноваться с армянином, кто кого пробуравит взглядом, но так уж получилось.
Первым отвел глаза он.
— Ты мою «крышу» знаешь? — спросил он. — Знаешь, кто такой Арчил?
Еще минуту назад я не собирался шутить с хозяином кафе и считал, что отбрил его по первое число, но сейчас в меня словно бес вселился. А может и не словно, потому что почувствовал, как на спине под курткой зашевелился Сатана.
Очень хотелось, округлив глаза, невинно переспросить: «Какой-такой Арчил-дебил?» Но я поступил по-другому.
— А ты таймстебля Воронцова знаешь?
В глазах Оганеза мелькнуло недоумение. Откуда ему знать о службе стабилизации, как, впрочем, и мне о местном криминальном авторитете?
— Нет? Тогда чего ты меня своей братвой пугаешь?
Рука Оганеза в кармане халата напряглась, он снова принялся буравить меня непримиримым взглядом. Но мне гляделки уже надоели.
— Слушай, чего надо? — намеренно с кавказским акцентом произнес я. — Утомил! Люля-кебаб стынет пиво греется… Иди, дорогой, я кушать буду.
— Кушай, дорогой, — неожиданно покладисто согласился Оганез, встал из-за стола, но руку из кармана халата не вынул. — За мой счет кушай…
И он принялся пятиться, не сводя с меня взгляда.
Я пожал плечами, демонстративно взял шпажку и впился зубами в люля-кебаб, но тут же, мысленно одернув себя, откусил маленький кусочек и принялся тщательно, не торопясь, пережевывать. Нечего потакать дурным привычкам — у кавказских народов не принято показывать голод. Уважать не будут.
В сторону избушки-кухни я принципиально не глядел. Давно понял, что ненароком встрял в какие-то местные разборки, но меня это мало волновало, хотя и было некстати. Пришел в кафе поесть, отдохнуть, так на тебе…
Я добавил в бокал пива, повернулся лицом к реке и, прихлебывая, стал смотреть, как по водной глади несется спортивный скутер. Красиво здесь живут…
В кресло напротив снова кто-то грузно уселся, но я не спешил поворачиваться. Наверное, примчалась «крыша» Оганеза выяснять отношения. Ну-ну, посмотрим, кто кого: они меня или Сатана их… В однозначном исходе я был уверен, но не собирался лишать братву гипотетического шанса.
Сделав глоток пива, я проводил скутер взглядом и медленно повернул голову.
Черт! Передо мной сидел таймстебль Воронцов и с неподдельным недоумением рассматривал меня. Будто первый раз видел. Легок на помине! О волке обмолвка, и он тут как тут… Или это поговорка другого народа? У русских, кажется, по-иному: не поминай лихо, пока оно тихо… На вселенское лихо Воронцов не тянул, но волк он был первостатейный. Тот ещё.
— Здр-драсте! — процедил я и по-волчьи оскалился. Чтоб, значит, соответствовать собеседнику. — Только вас и ждали-с! Не желаете ли присоединиться к трапезе? Щаз я пивка Оганезу закажу…
— Не ерничайте, Егор, вам не идет, — поморщился таймстебль и внезапно ткнул мне в щеку пальцем.
— Это еще что?! — отпрянув, возмутился я.
— Сидеть! — гаркнул Воронцов, и я невольно подчинился.
Он потыкал мне в щеку холодным, склизким, будто жабьим, пальцем и неопределенно хмыкнул.
— Не ожидал…
Явытер щеку салфеткой, и в этот раз мне не пришлось имитировать брезгливость. Сама проявилась.
— Чего не ожидал?
— В аэропорту я подумал о стекло волокнистом белье, но, оказывается, это было начало хроноадаптации. Редкое явление. Слышать слышал, но вижу впервые.
— Что еще за хроноадаптация? — хмуро поинтересовался я. Ощущение слизи на щеке не проходило — я взял чистую салфетку и снова потер щеку.
Воронцов подозрительно посмотрел на меня.
— Действительно ничего не слышали о хроноадаптации? — вкрадчиво поинтересовался он.
— Хроноадаптация, хроноаберрация… Мало ли какие термины существуют в хронофизике? Я практик, а не теоретик. Мое дело — не преступать законы службы стабилизации.
Сказал инертно, без подтекста. В хроноадаптацию я не верил: скорее всего, это штучки набирающего силу Сатаны. Но таймстебль Воронцов почему-то решил, что я отпустил шпильку в его адрес, и скривил губы.
— Первый раз слышу, что пиллиджер не нарушает законы.
— Да, не нарушаю, — отрезал я и непримиримо посмотрел ему в глаза. Темные, мутные, с белесой слизью в уголках век. — По закону улицу переходят на зеленый свет, а на красный свет переходить запрещено. Я же перехожу улицу, когда на ней нет машин.
— Он еще и философ… — фыркнул Воронцов, но взгляд отвел.
— Так что такое хроноадаптация? — переспросил я.
— А вы за собой ничего не замечаете? — удивился таймстебль, и ехидная улыбка вновь заиграла на его губах. Мерзкие все-таки созданья, постанты… Неужели и обезьяны были такого же мнения о первых людях, как я о постантах?
— Что я должен замечать?
Воронцов довольно хихикнул. Гаденько у него получилось: будто жаба квакнула, и слюна брызнула.
— А вы, Егор, на свои руки посмотрите.
Я начал заводиться.
— А что мои руки? — Я повертел ладони перед глазами, положил на стол. — Руки как руки…
И тут я увидел, на что намекал таймстебль, — мои ладони не светились флуктуационным следом. Я уже привык, что тело, прикрытое межвременной тенью, не светилось из-под одежды, но почему не светились открытые ладони?
— Бывают случаи, когда хронер настолько вживается в чуждый ему временной континуум, что начинается хроноадаптация, — проговорил Воронцов. — Странно, что это происходит именно с вами… Хотя, если подумать, может, так и должно быть?
— Что должно быть? — хмуро поинтересовался я.
— То, чего не миновать! — внезапно развеселился таймстебль и этим окончательно испортил мне настроение. Что это они с Ваней-«небожителем» меня загадками кормят?
— И как к этому относятся в службе стабилизации? — хмуро поинтересовался я.
— А как, по-вашему, мы должны относиться к хроноадаптации, если она не нарушает целостности потока времени, а, наоборот, сглаживает флуктуационный след хронера до нулевой отметки?
— Неужели никак?
— Именно! — расцвел Воронцов неискренней улыбкой, и я насторожился. Очень хотелось послать его подальше, но вовремя одумался. Взял шпажку и принялся сосредоточенно жевать. Люля-кебаб был уже холодным, и бараний жир неприятно застывал на губax, будто слизь с пальца постанта.
— В таком случае, что вас ко мне привело? — спросил я, тщательно промокая рот салфеткой. Почему-то казалось, что жир скопился в уголках губ, как слизь в закисших глазах таймстебля.
— Эх, Егор Николаевич, Егор Николаевич… — притворно вздохнул он. — Я надеялся, вы человек разумный…
— Я не только разумный, но и умный, — небрежно отбрил я, отодвинул тарелку с остывшим люля-кебабом и вылил в бокал остатки пива. — И не стесняюсь это показывать.
— Не сказал бы, — категорически не согласился Воронцов жестким тоном, почувствовав, что я перехватываю инициативу.
— Это еще почему? — прищурился я и отхлебнул из бокала.
— Пока вы были обыкновенным пиллиджером, то вели себя тише воды, ниже травы. Образец законопослушного хронера, хоть иконы рисуй…
— А сейчас, выходит, не обыкновенный? — вставил я.
Таймстебль посмотрел на меня холодным, долгим взглядом, и я почувствовал, что он готов удавить меня, если бы не… Если бы что? Знать бы, чего именно они все от меня хотят, тогда бы я… И что бы тогда я? Замкнутый круг.
— А сейчас вы напоминаете самоубийцу. Перестали отслеживать текущие события, корректировать свои действия в соответствии с законами службы стабилизации, лезете на рожон…
— Не понял?! — вновь перебил я. — Что значит — не корректирую свои действия? По-моему, настолько корректирую, что, как сами изволили заметить, на меня снизошла благодать… То есть хроноадаптация.
Я смотрел на таймстебля с ехидным прищуром, чувствовал, как внутри у него кипит, но внешне он не подавал признаков раздражения.
Воронцов не ответил на мой вопрос и тихо, вкрадчиво, будто не упрекал, а журил, спросил:
— Зачем вы ввязываетесь в склоку с местным криминалитетом?
— Каким еще криминалитетом?
— Этим, — кивнул Воронцов в сторону избушки с курьими ногами.
Я посмотрел. В открытом окне маячил Оганез, но глядел он не в нашу сторону, а в сторону двери, будто разговаривал с кем-то вошедшим в избушку.
— Считаете, они опасны? — понизил я голос, но в то же время постарался придать тону издевательские интонации.
Воронцов хмыкнул и покачал головой. Трудно ему давалось самообладание, но срываться на мне он почему-то не хотел.
— Вы хорошо рассмотрели Оганеза?
— А что на него смотреть? Что я, поваров не видел?
— И все-таки рекомендую приглядеться повнимательнее.
Я пожал плечами и снова посмотрел на окно избушки. Оганез стоял в той же позе, и рот его был так же приоткрыт. Долго он фразу тянет — когда со мной разговаривал, я не заметил, что он заика.
— Любопытно, не правда ли? — сказал Воронцов. Он сидел спиной к избушке и не сводил с меня взгляда. Что он там во мне разглядел — не знаю, но определенно не то, о чем я думал.
— Рекомендую подойти ближе, — посоветовал он.
Я скривился, пожал плечами, но, поглядев на бутылку с остатками теплого пива, встал и направился к избушке.
За дверью, отпрянув в угол и закрываясь руками, будто его собирались бить, застыл в нуль-времени официант Лева. Оганеза же экспозиция нуль-времени запечатлела в тот момент, когда он обернулся на шум в дверях. На его лице не было ни страха, ни удивления, только недовольство — он так и не понял, что с ним произошло.
А я-то думал, что никто, кроме меня, мои проблемы решать не будет… Подойдя к морозильнику, я вынул бутылку «Жигулевского» и вернулся к столику.
— Вижу, увиденное не произвело впечатления, — разочарованно заметил таймстебль.
Я сел, откупорил бутылку, налил в бокал пива.
— Холодненького по такой жаре не желаете? — предложил я.
Воронцов содрогнулся, отодвинулся от стола, но промолчал. Помнит, гад, как мне ржавую плесень предлагал. Долг платежом красен… Впрочем, при первом знакомстве я ему красную икру предлагал, так что два — один в мою пользу.
— Полагаете, я бы не справился с двумя наркоторговцами? — пренебрежительно сказал я и залпом опрокинул в себя бокал. В кафе никого не было, а стесняться своих тамошних привычек перед таймстеблем я не собирался.
— У Оганеза помповое ружье, — сказал Воронцов.
— Да неужели? Вы еще, как давеча, плату потребуйте за спасение моей жизни.
— А почему бы и нет? — Воронцов попытался изобразить на лице оскорбленное недоумение, но выдавали бегающие глаза. — Когда действия хронера приводят к мощной флуктуации, служба стабилизации обязана исправлять ситуацию, по собственному усмотрению либо вытирая хронера, либо милуя его. Когда же хронер погибает в результате несчастного случая и это не приводит к флукуационным всплескам, мы не имеем права вмешиваться в хронологию событий.
— А сейчас какой случай? Первый или второй?
— Не тешьте себя надеждой на свою исключительность. Второй.
— Тогда почему вмешались? Или я так понравился, что решили помочь из чисто альтруистических побуждений?
При слове «понравился» Воронцова передернуло, но возразил он по другому поводу.
— Из меркантильных.
— Фи-гуш-ки! — раздельно, с чувством, отрезал я. — Во-первых, в вашей охране не нуждаюсь, как-нибудь в своей жизни сам разберусь, а во-вторых, я не дойная корова.
Воронцов поднялся из-за стола.
— Жаль, а я хотел подработать…
Прозвучало это настолько неискренне, что я не нашелся, как съязвить. Но теперь был на сто процентов уверен, что, если захочу и потребую, он будет еще доплачивать за мою безопасность.
— Хотите, дам бесплатный совет? — предложил он.
— Не хочу.
— И все же… Оганез позвонил кое-куда, и через двадцать минут сюда приедут трое крепких парней разбираться, что вы за фрукт такой. Но еще раньше закончится экспозиция нуль-времени, и Оганез очнется.
— Ну и что?
— Вы полагаете, он будет вас спрашивать, стрелять ли ему из помпового ружья или нет?
— Обязательно спросит! — в этот раз нашедшись, заверил я. — Оганез — необычайно вежливый и культурный человек. Вы разве не заметили?
— Само обаяние, — не остался в долгу Воронцов, но лицо у него при этом было угрюмым. — Всего вам доброго, — кивнул он и направился восвояси.
Что у меня сегодня за день такой неудачный? Паршиво начался, а продолжился еще хуже. Не желал я встречаться ни с дружком сэра Джефри, ни с блюстителем стабильности, никакого дела мне не было до местного криминалитета, но они, как по заказу, чередой пошли… Нет чтобы встретиться со Златой или…
Внезапно я понял, что «или» у меня нет. Основное правило пиллиджера: ни с кем из местных не заводить тесных связей, и до сих пор я ему неукоснительно следовал. Теперь — дудки! Акция службы стабилизации разрушила мое мировоззрение, и я больше не желал жить жизнью рядового пиллиджера. Хватит мне просчитывать каждый свой шаг, оценивать, взвешивать, лишь бы только прокормиться. Если меня так берегут, лелеют, то пора с этой ситуации иметь дивиденды — жить нормальной, полнокровной жизнью, как будто я действительно прошел хроноадаптацию. Не знаю, во что это выльется, но пусть будет как будет. Будущее покажет.
Я подождал, пока таймстебль Воронцов не скрылся с глаз за деревьями вдоль набережной, посидел еще немного, а затем тоже покинул кафе, не дожидаясь, пока Оганез очнется и тем более когда прибудет его «крыша» выяснять со мной отношения, Нет, я не боялся ни стрельбы, ни драки. Что такое помповое ружье против нуль-таймера, а владение допотопными боевыми искусствами против владения психокинезом, на порядок увеличивающим мышечную реакцию? Конечно, существуют еще непредвиденные обстоятельства, но на них у меня имеется Сатана. Однако и предупреждением таймстебля не стоило пренебрегать — пока не узнаю, что за возня вокруг меня ведется, лучше ничего не предпринимать. Зато словесно пикироваться, стараясь вывести Воронцова из себя, просто-таки необходимо. По крупицам, в запале оброненным таймстеблем, авось что-нибудь выведаю.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Ни вечером, ни на следующий день Злата не позвонила, и мне было тошно. Неделю назад, когда мы и первый раз встретились, было все равно, позвонит она или нет, кто вернет деньги и вернет ли: находясь в базовом времени, пиллиджеру приходится многим поступаться для сохранения своего статуса. Допустим, не вернула бы Злата долг, повздорил бы я из-за этого с хозяйкой, выставила бы она меня из квартиры… Что было бы со мной как с пиллиджером? При контактах с местными пиллиджеру положено держаться корректно и вежливо, чтобы ни флуктуационного сучка, ни флуктуационной задоринки не образовалось в потоке времени. Скитаясь по гостиницам, я потратил полгода, пытаясь вычислить на вариаторе иную подходящую квартиру, но ничего лучшего не нашел. А когда все же поселился здесь, квартира так понравилась, что ни на что другое не был согласен и из-за суммы меньше месячного взноса не собирался разрушать свое благополучие. Лучше поступиться — тогда и хозяйка станет добрее, и спокойная жизнь наладится. Пиллиджеру иного не надо.
Не может быть у пиллиджера ни друзей, ни хороших знакомых, ни девушки, ни семьи, ибо он ни к кому не имеет права привязываться, равно как никого не имеет права привязывать к себе. Такова судьба пиллиджера, и с этим приходится мириться, как мирятся со своей судьбой миллионы людей, прозябающих на нелюбимой работе, но тем не менее находящих в этом смысл жизни. Работа пиллиджера была моим смыслом жизни, однако после встречи с таймстеблем Воронцовым смысл превратился в фикцию, и я понял, чего лишился, став пиллиджером. Не было рядом друга, с кем можно поделиться своими неурядицами, не было подруги, с которой можно забыться, потому и жалел, что Злата не звонит. Вряд ли это любовь — мне хотелось чьего-то участия, понимания, а ближе Златы никого не было. Хотя и она была чрезвычайно далека…
Все утро я бродил по квартире как неприкаянный, не находя себе места. Сатана возлежал на диване, сочувственно наблюдал за мной, но стоило посмотреть в его сторону, как он отводил взгляд. Понимал он меня, как никто, но толку-то с того? Охранник он был хороший, но друг никакой. Можно ли назвать свою руку, ногу, свою тень другом? Мысленное общение с Сатаной напоминало разговор с самим собой, а когда человек начинает «дружить» сам с собой, то это уже не дружба, а диагноз.
Под вечер я окончательно уверился, что Злата не позвонит. Собственно говоря, а почему она должна звонить? Кто я ей такой и что о себе возомнил? У нее своя жизнь, круг друзей, а у меня ни друзей, ни нормальной жизни. Так, существование…
Меня подмывало включить вариатор и посмотреть, чем занималась Злата эти дни и где находится сейчас. Но, не единожды подходя к столу в кабинете, я пересиливал себя и не прикасался к вариатору. Если решил жить в базовом времени обычной жизнью, как все местные, изволь держать слово. И нечего тешить себя безосновательными надеждами.
Чтобы как-то развеяться, я сел на диван рядом с Сатаной, включил телевизор… И через полчаса поймал себя на мысли, что не улавливаю смысла передачи. Переключил несколько каналов, но не нашел ни одной передачи, которая меня бы увлекла. Тогда я выключил телевизор, повернулся к Сатане и требовательно посмотрел на него. Котище нехотя поднялся на лапы, лениво выгнул спину, наконец-то посмотрел мне в глаза и коротко муркнул.
— У кошечек на крыше мурчать научился? — хмуро поинтересовался я.
Сатана пренебрежительно фыркнул, намекая, что это его личное дело. Я не стал спорить — в конце концов, сам поставил условие, что тему кошечек мы обсуждать не будем.
— Собирайся, — вздохнул я. — Пойдем прогуляемся.
Мог и не говорить — как всегда, тень о моем решении знала наперед, но молча общаться со своим эго я категорически отказывался. Так и сбрендить можно.
Сатана искоса посмотрел на меня и состроил ехидную чеширскую улыбку. Мол, чего ему собираться, это мои проблемы.
Я снова вздохнул, открыл шкаф, достал джинсовую куртку, надел и тут же почувствовал, как на спине под курткой устраивается личный кондиционер. Какой он, к черту, друг, когда с ним словом не перемолвишься?
Если идти задворками, то от моего дома до казино «Фортуна» немногим больше получаса ходьбы, но я не стал бить ноги и сел в такси. И поплатился, так как попал в вечерний час пик и вместо десяти минут езды добирался до казино полтора часа. Если бы воспользовался вариатором, то ничего подобного не случилось бы, но… Во всем есть свои издержки, и пора к ним привыкать. Издержки моей профессии гораздо хуже.
«Привыкалось» с трудом, и я ерзал на заднем сиденье как на иголках, давя спиной Сатану, будто он был во всем виноват. Сатана выносил издевательство стоически, словно ему на роду написано служить подушкой, зато шофер такси то и дело оглядывался, однако, натыкаясь на мой хмурый взгляд, заговорить не решался. Все же когда до казино оставалось метров триста и мы в очередной раз застряли в пробке, он наконец-то решился.
— Свечи с эвкалиптом не пробовали? — сочувственно поинтересовался он.
— Что? — не понял я. Извиняться за пробки на дорогах шофер не собирался.
— Хорошо при геморрое помогают, — пояснил он. — Поверьте на слово, кому-кому, как не шоферу знать. Профессиональная болезнь.
Говорил он серьезно, с сочувствием, но мне, с моим плохим настроением, показалось, что издевается. Я глянул на счетчик, выбрался из такси и бросил на переднее сиденье деньги.
— Вставь их себе в задницу, — желчно посоветовал я.
— Не-е… — не согласился таксист. — Свечи с эвкалиптом лучше. Рекомендую.
И намека на юмор в его голосе не было.
— Кто бы спорил… — буркнул я, быстрым шагом направляясь к казино. Может быть, шофер действительно сочувствовал, но на фига мне его сердобольные советы? Разве что Сатану в Геморроя перекрестить. Существовали в библейские времена Содом и Гоморра, а у меня будут Сатана и Геморрой. По сути, конечно, ничего общего, зато созвучно.
И без того не радужное настроение испортилось окончательно, однако, пройдя сотню метров, я немного успокоился. И чего окрысился на таксиста, зачем на нем злость срывал? Человек искренне сочувствовал, можно сказать, в товарищи по несчастью набивался… Поговорили бы, обсудили наболевшие проблемы, глядишь, и появился бы наконец друг. Так сказать, на геморроидальной основе… Гм… Очен-но полезное знакомство, только о такой дружбе и мечтал.
В огромном зале казино гремела бравурная музыки мигали разноцветные лампочки, от вращающихся зеркальных шаров по полу бегали блики. Я остановился на пороге, огляделся. Атмосфера вечного праздника приступила к обработке плохого настроения, подтачивая его, как талая вода весенний лед, но я знал, что полностью раскрепоститься теперь никогда не удастся. И никакого вариатора для знания своего будущего не нужно. Кончилась жизнь вольного пиллиджера, и началась жизнь… Кого? Черт его знает кого! Охарактеризовать свое нынешнее положение я не мог. Но даже когда привыкну к новому статусу, все равно на душе останется горький осадок по утраченной вольнице… Служба стабилизации не та организация, которая оставляет в покое завербованных агентов. Если коготок увяз, то придется тянуть ярмо до самой смерти.
Вдоль бесконечного ряда игральных автоматов я прошёл в дальний угол казино и сел на привычное место за стойку бара. Сережа обслуживал молодую парочку, они весело болтали, и я, не став мешать, посмотрелся в зеркало за уставленными бутылками полками бара. Н-да, вид у меня еще тот… Будто неделю беспробудно пил.
Сережа закончил разговор с молодой парой и подошел.
— Добрый вечер, Егор Николаевич, — поздоровался он.
Я рассеянно кивнул и поднял на него глаза. Только сейчас заметил, что бармен чем-то неуловимо похож на сэра Джефри, но не имел флуктуационного следа. Впрочем, это ни о чем не говорило — у меня тоже с некоторого времени не было флуктуационного следа. Интересно, имеет ли бармен отношение к сэру Джефри со товарищи или у меня паранойя?
— Ты в этом уверен, Сережа? — спросил я.
— В чем?
— В том, что вечер добрый?
Бармен внимательно посмотрел на меня.
— У вас неприятности?
Я неопределенно повел плечами.
— Да как тебе сказать…
— А так и скажите. Прямо.
Сережа смотрел мне в глаза, и я наконец-то понял, чем он похож на сэра Джефри. Широкой переносицей и почти сросшимися над ней бровями. Но, главное, взглядом — открытым, понимающим. Редкость в нынешнем обществе, где каждый себе на уме.
— И много людей тебе тайны доверяют?
Бармен широко улыбнулся и развел руками.
Много, понял я, но распространяться о чужих тайнах он не собирался. Полезное для бармена свойство… Только и я никому не собирался доверять свои тайны, в том числе и бармену, несмотря на наши приятельские отношения.
Краем уха я уловил щебетание молодой парочки и повернулся. Они пили легкие коктейли, во все глаза рассматривали казино и отпускали восторженные междометия. Их лица также были чем-то похожи и на лицо бармена, и на лицо сэра Джефри. Определенно паранойя.
— Твои знакомые? — кивнул я в их сторону.
— Нет, — покачал головой Сережа. — Провинциалы, первый раз в Москве, первый раз в казино. Своего рода туристический вояж.
При слове «туризм» и его производных я всегда настораживаюсь, хотя местных туристов, естественно, гораздо больше, чем туристов оттуда.  Но это не паранойя, а обыкновенная осторожность пиллиджера. Черт его знает, с кем может свести судьба за стойкой бара. В прошлый раз именно здесь пересеклись наши пути-дорожки с таймстеблем Воронцовым, и больше подобных встреч я не желал. Ни с блюстителями стабильности, ни со странными типами на одно лицо с сэром Джефри. Подсознательно я искал эту похожесть, нашел ее даже в молодой провинциальной парочке, но, к счастью, флуктуационного следа ни у кого из них не было. Невольно вспомнилась почти аналогичная парочка провинциальных туристов в отеле «Виржиния». Правда, были они пожилыми и никакого сходства с «людьми на одно лицо» не имели.
— Что будете заказывать? — прервал мои мысли Сережа.
— Что буду заказывать? — переспросил я и тяжело вздохнул. — Уж и не знаю…
— Как насчет пивка? «Баварского»? В прошлый раз, насколько помню, вам понравилось.
Я подумал, однако, вовсе не о пиве. Раньше обращение к себе бармена принимал как должное, но теперь, увидев, как он непринужденно общается с провинциальной парочкой, мне стало завидно.
— Сережа, мы вроде бы давно знакомы…
— Давно, но не всю жизнь, — уклончиво согласился он, как будто понимая, к чему я клоню.
— …А этих ребят, — продолжил я и кивнул в сторону парочки, — ты в первый раз видишь.
— К чему это вы, Егор Николаевич?
— Я ненамного старше тебя и их тоже. Тогда почему ты с ними на «ты», а со мной всегда на «вы» да еще по имени-отчеству?
Бармен улыбнулся.
— Потому, Егор Николаевич, что вы — человек респектабельный, всегда при деньгах, цену себе знаете, с собеседником держите дистанцию, а я и они, — он указал глазами на провинциалов, — средний класс, живущий от зарплаты до зарплаты. Вам не ровня.
Сережа спокойно смотрел на меня, и я не видел в его глазах зависти. Ему нравилась его жизнь, и менять ее на мою, «респектабельную и при деньгах», он не хотел. Правильно в общем-то делал… Это я бы с ним, не глядя в вариатор, махнулся.
— Так как насчет «Баварского»? — снова предложил он.
— Лучше водки.
— Егор Николаевич… — укоризненно покачал головой Сережа.
— Водки, — упрямо повторил я.
Сережа поставил передо мной рюмку, налил водки.
— Огурчик, грибочки?
— Красную икру, — буркнул я и, не дожидаясь закуски, опрокинул в себя рюмку.
Бармен поставил на стойку блюдце с красной икрой, воткнул ложечку и пододвинул ко мне. Но я к икре не притронулся, застыв в неподвижности. По мере того как водка, скользнув по пищеводу, медленно проникала в организм, межвременная тень каплями вытекала из правой штанины на пол и черными брызгами уносилась в хороводе бликов вращающегося зеркального шара. Что это еще Сатана удумал? Чего ему не сидится? Как дитя малое — ему бы резвиться да резвиться, а мне все потом боком выходит.
— Водка не в то горло попала? — сочувственно поинтересовался Сережа. — По спине постучать?
— Все нормально… — выдохнул я, взял ложечку икры, закусил и скосил глаза на пол. Черные лоскуты межвременной тени, перемежаясь с зеркальными бликами, неслись по полу и мышами разбегались по залу казино в разные стороны.
— Еще налить? — предложил Сережа.
Я согласно кивнул, выпил вторую рюмку, и разлившийся по телу алкогольный дурман оказал успокаивающее действие. Да какое мне дело, что за карусель устраивает здесь Сатана? Я к нему в сторожа не нанимался, его ко мне в стражи навесили.
Бармен от меня не отходил.
— Поплотнее перекусить не желаете, Егор Николаевич?
Я посмотрел на него. В сердоболие и участие Сережи не верилось. Раньше, когда я задумывался, он тактично отходил в сторону или к клиентам, а сейчас…
Провинциальная парочка допила коктейли и поглядывала на бармена, ожидая продолжения разговора, но Сережа делал вид, что занят обслуживанием клиента. Или не делал, а на самом деле обслуживал, а у меня снова разыгралась паранойя.
— А что можешь предложить?
— Оленину по-охотничьи, — доверительно сообщил он. — Весьма рекомендую. Редкое по нынешним временам блюдо.
«По нынешним временам» задело во мне хронера, и я насторожился. Неужели опять начинается?
— Да?
Я сделал вид, что удивился.
— Сейчас не Средние века, когда благородные олени бродили по лесам Европы и на них устраивали охоту.
— Так это оленина из девятнадцатого века? — индифферентным тоном бросил я пробный шар.
И не попал.
— Окаменелостями не торгуем, — широко улыбнулся бармен, и я поверил в его искренность. Не имел он представления о путешествиях во времени, просто фраза пришлась к месту. — Это мясо не благородного оленя, а северного. Поставка с Чукотки.
— С Чукотки? Олигарх чудит… Тогда и цена на него безбожная.
— Для них безбожная, — кивнул в сторону провинциалов бармен. — А для вас вполне приемлемая.
Он поставил на стойку закрытый одноразовый судок с ценником. При виде цены брови у меня взлетели, но отказываться я не стал. В конце концов, в пиллиджеры пошел именно для того, чтобы хорошо жить и вкусно есть. Первое у меня отобрали, и что осталось?
— Ладно, попробую…
— Не разочаруетесь, — пообещал Сережа. — Ещё чего-нибудь?
Я хотел поблагодарить и отказаться, но вспомнил о лежащем в кармане бриллианте.
— Да… — неуверенно протянул я, — Но вопрос не по теме…
— Спрашивайте.
— У тебя нет знакомого ювелира? Хорошего?
— Зачем вам? — удивился Сережа.
— Не грабить, конечно, — фыркнул я, — Хочу дамский перстенек заказать. С бриллиантом. Бриллиант мой. Не хочется попасть на жулика или дилетанта.
Сережа понимающе покивал, достал из-под стойки визитную карточку и протянул мне.
— Держите, это один из моих клиентов, — сказал он. — Сделает не хуже Фаберже. Когда с ним свяжетесь, сошлитесь на меня. Не откажет.
Я глянул на карточку, и брови у меня взлетели.

Золотых дел мастер
художник
Анатолий Греков

— Оп-па! Надо же, кто у тебя в клиентах ходит! — восхищенно покачал я головой. Имя ювелира Грекова гремело по всей Европе.
— Да вот так уж… — развел руками Сережа, расплываясь в довольной улыбке.
— Слушай, а у тебя случайно визитки Президента нет?
Сережа рассмеялся.
— Президента какой компании? — лукаво переспросил он.
— Президента России или, на худой конец, Соединенных Штатов, — не остался я в долгу.
— Все может быть, все может быть… — многозначительно парировал Сережа, кивнул и, отойдя к провинциалам, принялся их обслуживать.
Я покачал головой. Артист… Затем пододвинул к себе судок с олениной и открыл.
Внутри судок был разбит на три отделения: в большом отделении лежал кусок аппетитно приготовленного мяса, а в двух малых — горчица и хрен. Взяв вилку и нож, я потрогал мясо и понял, что оно холодное.
Сережа у клиентов не задержался. Налил им по второй порции коктейлей, перебросился парой слов и вернулся ко мне, к явному неудовольствию провинциалов, собиравшихся возобновить оживленную беседу.
— И как вам оленина? — поинтересовался он.
— Не знаю. Холодная. Разогрей в микроволновке.
— Что вы, Егор Николаевич, — снисходительно покачал головой бармен, — оленину едят холодной. Кстати, не советую пользоваться ни хреном, ни горчицей.
— Почему?
— Вкус мяса не прочувствуете.
Я отрезал небольшой кусочек, наколол вилкой, попробовал. В меру плотная, сочная оленина напоминала по вкусу мясо мамонта. Пробовал я хобот мамонта на вертеле, когда совершил вояж к хронерам-неандертальцам. навсегда переселившимся в плейстоцен. Правда, они называли свою эпоху Благословенными Временами, Когда Луны Еще Не Было. Поэтически выспренно, что совсем не соответствовало скудости жизни неандертальцев, и я больше двух дней там не выдержал, хотя перед вояжем подумывал остаться в каменном веке навсегда. И все же жизнь в плейстоцене была лучше, чем там. 
— Ну и как?
— Угу-м. Вкусно, — покивал я головой и поглядел на ценник. Назойливость бармена начинала надоедать. Можно подумать, что угощал олениной за свой счет. — В следующий раз, когда захочу оленины, полечу на Чукотку.
— Не стоит, — улыбнулся Сережа. — Вы знаете, кто хозяин казино? Оленина у нас будет всегда.
Я хмыкнул и постучал пальцем по ценнику на судке.
— Стоит, еще и как. Думаю, билет до Чукотки и обратно обойдется дешевле вашей порции.
— Разве что вы там тушу съедите, — развел руками бармен.
Я отвернулся от стойки, оглядел зал и не увидел среди несущихся по полу зеркальных бликов черных лоскутов Сатаны. Куда он запропастился, какую каверзу готовит? На душе снова стало тоскливо и пусто.
— Плесни-ка еще водки, — попросил я.
— Это вы напрасно, — покачал головой Сережа.
— Почему? Перебью вкус оленины?
Мне все больше и больше не нравилась его назойливая опека.
— Из серьезных неприятностей нужно искать выход, а не заливать их водкой.
Я вздрогнул и внимательно посмотрел в глаза бармену. И он их не отвел. Мои отношения со службой стабилизации были безысходными, на что же тогда намекал Сережа? Он определенно что-то знал, но что именно? Какие еще «серьезные неприятности» у меня были? Они, как известно, косяком ходят. Если пошли чередой, ничем не остановить.
— Что ты имеешь в виду? — глухо спросил я.
Бармен взял стакан, помыл и принялся сосредоточенно вытирать полотенцем. Я его не торопил.
— Не в моих правилах давать советы… — раздумчиво проговорил он, рассматривая стакан на свет. — Болтливые бармены долго на одном месте не задерживаются.
Я молчал.
Сережа бросил на меня мимолетный взгляд и снова принялся протирать стакан.
— Вчера, Егор Николаевич, вами интересовались…
Я молчал.
— Вам не любопытно кто?
— Кто? — разлепил я губы.
Сережа поставил стакан на стойку, бросил полотенце и наклонился ко мне.
— Лева, официант из летнего кафе на набережной.
У меня отлегло от сердца, и я фыркнул.
— Тоже мне проблема! Налей-ка лучше водки.
Моя реакция Сережу озадачила, и он налил мне водки. Я выпил, крякнул, закусил икрой, затем отрезал кусок оленины, мокнул в горчицу и отправил в рот.
— С горчицей тоже неплохо, — заявил я.
Бармен неодобрительно покачал головой.
— Вы ведете себя так, будто всего лишь не расплатились в кафе «У Лукоморья»…
И здесь я вспомнил, что действительно не расплатился. Правда, Оганез предложил «кушать за его счет», но я не собирался принимать подачку, к тому же обещал Леве щедрые чаевые.
— А ведь точно! — хлопнул я себя по лбу. — Не расплатился! Иначе, с чего бы официанту меня разыскивать? — Я насмешливо посмотрел на бармена. — Кстати, Сережа, а откуда ты Леву знаешь?
Бармен не принял моего шутливого тона.
— Два года назад вместе здесь посменно работали. Он начал приторговывать наркотой, менеджер узнал, и его выгнали.
Сережа смотрел на меня оценивающим серьезным взглядом.
— Ты хочешь сказать, что в казино наркотой не торгуют?
— Игорный бизнес — легальный, а дивиденды он приносит такие, что наркоторговцам и не снились. Зачем же его мешать с криминалом?
Сережа говорил спокойно, размеренно и оценивающего взгляда с меня не сводил.
Я усмехнулся.
— И ты полагаешь, что если я «человек респектабельный и при деньгах», то занимаюсь чем-то подобным?
— Если бы полагал, то ничего бы вам, Егор Николаевич, не говорил.
А вот здесь я ему не поверил, и прежде всего потому, что на самом деле занимался «чем-то подобным», а по современным понятиям, и того хуже. Если в Средние века вендетта считалась честью и доблестью, то сейчас за такую «доблесть» храбреца приговаривали к пожизненному заключению без права помилования. Меняются времена, меняются нравы, меняется психология. Там  моя профессия считалась престижной, здесь,  узнай бармен Сережа, чем я занимаюсь, руки бы не подал. Статус мародера здесь  ниже статуса наркоторговца, и ниже уже некуда.
— А ты, Сережа, пока ничего мне и не сказал, — заметил я.
— Можно, конечно, и так интерпретировать, — согласился бармен. — Но я вас предупредил. Не знаю и не хочу знать, чем вы занимаетесь и что вы не поделили с Левой, но советую месяца два не показываться ни в казино, ни в кафе «У Лукоморья».
— Спасибо, — кивнул я. — Налей-ка еще водки, а то всухомятку оленину мне не доесть. А она большие деньги стоит.
В искренность совета я поверил, но следовать ему не собирался.
Сережа сокрушенно покачал головой, но водку налил.
— Лучше бы вы сразу ушли, — сказал он и отошел к заскучавшей провинциальной паре. Слово за слово, они снова разговорились, молодые люди оживились и повеселели. С любым посетителем бармен обязан находить общий язык, и Сережа это умел. Основа процветания любого бара — умение бармена так говорить с клиентом, чтобы ему захотелось прийти ещё. И друзей с собой привести.
При мысли о друзьях опять стало тошно. Я поискал по залу глазами навязанного мне «друга», нигде не обнаружил следов Сатаны и залпом выпил рюмку водки. Тоже мне, друг называется…
Я принялся за оленину, но ел без аппетита, не ощущая вкуса. Насыщался впрок, как делал это там,  и оленина представлялась мне куском переваренного дерна оттуда. 
До уха доносились обрывки непринужденного разговора бармена с клиентами; провинциалы охали и ахали, узнавая, какие деньги иногда выигрывают в казино и какие часто проигрывают. Внезапно Сережа прервал разговор на полуслове, пронес мимо меня два грязных стакана, поставил их в мойку и буркнул, почти не раскрывая рта:
— Напрасно вы не ушли, Егор Николаевич. Ждите гостей…
Не глянув на меня, он вернулся к клиентам и продолжил разговор как ни в чем не бывало. Спасибо, что предупредил, хотя мог этого и не делать. Он рисковал, а мне было все равно, но Сережа этого не знал. И это было приятно. Другом я назвать бармена не мог, а вот приятелем… Только сейчас я понял этимологию слова «приятель».
Я не стал оборачиваться и посмотрел в зеркало за стойкой. Людей в зале было много: кто играл с автоматами, кто глазел, как играют другие, кто праздно ходил, — и определить того, кто должен был подойти ко мне, я сразу не смог. Зато бросилось в глаза, как у свободных автоматов странно подрагивают барабаны, а у некоторых самопроизвольно крутятся, пытаясь совместиться в выигрышном варианте. Черных лоскутов Сатаны нигде не было видно, но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто пытается сорвать джекпот.
Только этого не хватало! Если престарелая дура оттуда  спровоцировала своим выигрышем флуктуацию шестого-седьмого порядка, то какая флуктуация может случиться, если жетоны рекой посыплются изо всех автоматов подряд?!
Однако я тут же успокоился, уловив подсознанием посыл межвременного эго, что никакой флуктуации не будет. Страж для того ко мне и приставлен, чтобы сглаживать любые флуктуационные завихрения потока времени вокруг моей особы, и сейчас он занимался именно этим.
Отвлекшись на проделки Сатаны, я увидел незваного гостя только тогда, когда он подошел к стойке бара. Смуглый, сухопарый мужчина среднего возраста, вбезукоризненном темном костюме, с аристократическим лицом кавказского князя и ледяными, остановившимися глазами сел на табурет рядом со мной, достал из кармана золотой портсигар, вынул длинную тонкую сигарету, прикурил. Вел он себя так, словно вокруг никого не было: ни меня, ни бармена, ни молодой пары из российской глубинки и вообще никого в зале казино; будто он до такой степени презирал окружавший его мир, что не считал нужным кого-либо замечать. Определенно его праправнуки мутировали в постантов: похожи они с Воронцовым как две капли воды. Один генотип.
Подошел Сережа и поставил перед ним пепельницу.
— Что будете заказывать?
Новый клиент неторопливо затянулся, выпустил пару красивых колец табачного дыма.
— Коньяк, — наконец обронил он, глядя сквозь бармена.
— Какой именно?
— Хороший, — все так же глядя в никуда, сообщил он.
Сережа налил рюмку «Hennessy», поставил на стойку и отошел к провинциальной парочке. Наклонившись к ним, он что-то тихонько сказал, лица у молодых людей вытянулись, они опасливо покосились в нашу сторону, быстро расплатились и поспешно ушли.
Я посмотрел в зеркало и увидел сопровождающих «кавказского князя». Двое ребят спортивной комплекции в джинсах и просторных светлых рубашках стояли у игральных автоматов вполоборота к бару и делали вид, что играют. Один стоял справа, другой- слева, отрезая мне пути к бегству. Но я не собирался бежать.
«Князь» пригубил коньяк, поморщился и поставил рюмку на стойку.
— Меня зовут Арчил, — представился он, не считая нужным повернуться ко мне лицом.
Я промолчал, хотя на языке язвительно вертелось: «Кто же не знает Арчила? Такую личность издалека видно!» Намазал последний кусочек оленины горчицей, затем хреном и, отправив в рот, принялся методично пережевывать. Прав был Сережа: горчица с хреном напрочь перебивали вкус оленины, но в момент опасности во мне подсознательно проявилась сущность реликта. Там  ни крошки, ни капли съестного не мог оставить. Не такое приходилось едать.
Арчил снова пригубил коньяк, снова поморщился.
— А ты — никто, и звать тебя — никак, — изрек он, по-прежнему не глядя на меня. — По моим данным, ни к силовым структурам, ни к криминалу ты не имеешь никакого отношения. Пустышка. Червь.
Я заломил бровь и с любопытством посмотрел на него. Надо же, сколько амбиций! Будь на его месте блюститель стабильности, я бы стушевался, но слышать такое от местного… Раньше я избегал подобных ситуаций, скрупулезно просчитывая на вариаторе каждый шаг, и боевой психокинез применял только во время акций. Без знания будущего не такой уж сладкой оказывается простая жизнь в этом времени.
— Правильные у тебя данные, — согласился я. — Добротная у Оганеза «крыша», если она имеет своих людей в силовых структурах. Да и по тебе сразу видно — орел! Что же заставило орла снизойти до червя и. подобно курице, разгребать навоз?
Ни один мускул не дрогнул на лице местного криминального князька. Он затянулся сигаретой, выпустил большое красивое кольцо и сказал в никуда, будто разговаривал со своим отражением в зеркале за стойкой бара:
— Ты обидел моего друга, не расплатился с ним за обед.
— Ах вот ты о чем! — усмехнулся я. Хотел напомнить, что Оганез предложил «кушать за его счет», но не стал. Знал я эти криминальные заморочки, когда «его счет» становится моим. — За мной не заржавеет. Сколько я должен?
— Вчера в кафе было тридцать долларов, — бесцветным тоном сказал Арчил. — Сегодня это три тысячи. Завтра будет тридцать тысяч. А послезавтра у тебя не будет такой суммы, чтобы расплатиться, и я тебя зарежу.
Аристократическим жестом он стряхнул с сигареты пепел, снова пригубил коньяк. Акцента в его голосе не чувствовалось, и только последнее слово он произнес твердо, по-кавказски: «зарэжу». Наверное, на местных действовало его презрительное спокойствие, но я-то не местный. Я бы и в одиночку справился с ним и с двумя его подручными, но подкоркой почувствовал, что Сатана предпринимает какие-то свои меры, и расслабился. Если приставили ко мне стража, пусть занимается своим делом, не буду мешать.
Краем глаза я увидел, что бармен стоит у другого конца стойки и с хмурым видом ожесточенно протирает полотенцем и без того сияющие бокалы. Жаль было Сереже меня, но вмешиваться он не собирался. Он тут  жил, а я только собирался обосновываться. Все-таки приятель еще не друг.
— Таки зарэжешь! — выдержав паузу, фыркнул я и повернулся к Арчилу на табурете. — Один уже хотел застрелить из помпового ружья. Знаешь, что с ним случилось?
— Гипноз тебе не поможет, — все тем же бесстрастным голосом сказал Арчил. Лицо у него по-прежнему было каменным, на меня он не смотрел, но на висках вдруг выступили мелкие бисеринки пота.
И тогда я все понял. И в помине не было в Арчиле ничего аристократического — он боялся встретиться со мной взглядом, предполагая, что я, обладая экстрасенсорными способностями, ввел Оганеза и Леву в гипнотический транс. Темный человек, что с него возьмешь… Я сам толком не знал, чем обладаю.
— Зарэжешь так зарэжешь, — согласился я. — Тогда делай это сейчас, позже не получится.
Сережа вздрогнул и опасливо покосился в нашу сторону. Он все слышал, и наш разговор не доставлял ему удовольствия. Не нравилось ему, что криминальные разборки устраиваются у стойки его бара.
Арчил явно не ожидал такого поворота событий. Он замер, словно готовясь к прыжку на меня и одновременно понимая, что время для атаки упущено. Даже владей я только приемами современных боевых искусств, мое положение лицом к нему было предпочтительнее. Бисеринки пота на висках стали крупнее, он сидел, думал, дымилась сигарета между пальцами… А затем, по подсказке Сатаны, я понял, что с ним и, мало того, что будет дальше. Не думал Арчил, как со мной поступить, он пытался сдвинуться с места, но ничего у него не получалось.
— И как тебе мой гипноз? — насмешливо поинтересовался я.
Арчил потемнел и без того смуглым лицом. Он все слышал, все видел, но из-за наведенного Сатаной паралича не мог двинуться с места, и это было более эффективным средством, чем беспамятство в нуль-времени. Оганез до сих пор голову ломает, что с ним произошло, а этот до конца жизни запомнит урок.
— Позвать на помощь твоих подручных? — предложил я, кивая в зеркало.
Из горла Арчила донеслось нечто вроде сдавленного, едва слышимого стона.
— Можно, конечно, — кивнул я, — но мне почему-то кажется, что сейчас им будет не до тебя.
Телохранители Арчила не только делали вид, что играют, но и на самом деле бросали в автоматы жетоны, однако делали это чисто механически, для проформы, краем глаза наблюдая за нашей беседой у стойки бара. Внезапно автомат телохранителя, стоящего справа, звякнул, барабаны остановились, зазвучала бравурная музыка, и в поддон лавиной посыпались жетоны.
— Ты гляди! — изумленно сказал он напарнику. — Надо же, как пофартило!
Напрочь забыв о своих прямых обязанностях, он повернулся спиной к бару и принялся выгребать жетоны. Телохранитель слева дернулся к нему, но в это время его автомат также звякнул и разразился победной мелодией джекпота.
— Во, и у меня тоже! — растерялся он.
Никто из них на своего шефа уже не обращал внимания.
— Я предупреждал, что им будет не до тебя, — посочувствовал я Арчилу. — Видишь, до чего алчность доводит? По-моему, они выиграли столько, сколько ты с меня потребовал бы послезавтра. Причем выиграл каждый. Так кого рэзать будем?
Капли пота уже катились по лицу Арчила, и он синел от безуспешных потуг двинуться с места.
— Не пыжься, — посоветовал я, — как бы кондрашка не хватила.
Возле счастливчиков начала собираться толпа зевак, но в это время в противоположном конце зала зазвучала бравурная мелодия, затем из другого угла, а потом все автоматы, даже свободные от игроков, грянули в унисон, и тарахтенье жетонов слилось в барабанную дробь. Толпа восхищенно ахнула, загудела и бросилась подбирать жетоны, сыпавшиеся из поддонов на пол.
За стойкой Сережа уронил стакан, он со звоном разлетелся вдребезги, но бармен не обратил на звон внимания, зачарованно глядя на беснующуюся толпу, в которой метались распорядители с растерянными, бледными лицами, безуспешно пытаясь утихомирить людей и вернуть казино жетоны.
— Я сегодня милостивый, — сказал я Арчилу. — Иди-ка ты на все четыре стороны, а обо мне забудь навсегда.
Сатана отпустил его, тело Арчила обмякло, и он с трудом удержался на высоком табурете. Сигарета дотлела до фильтра, обожгла пальцы, и это привело кавказца в чувство. Синева схлынула с лица, и оно снова стало каменным. Урок явно не пошел впрок. Такие, как он, не терпят унижения и никогда никому ничего не прощают.
Так и не посмотрев на меня, Арчил бросил окурок в рюмку с коньяком, встал и, не проронив ни слова, сделал шаг от стойки.
— Стой! — сказал я. — А платить за коньяк кто будет? С меня пример берешь?
Арчил остановился, зашарил по карманам, достал стодолларовую банкноту и неуверенно протянул мне.
Я отрицательно покачал головой.
— Не мне. Сережа, — позвал я, — тут клиент расплатиться хочет.
Бармен не слышал, зачарованно наблюдая за вакханалией в зале.
— Сережа!
— Д-да?.. — наконец услышал он, но головы к нам не повернул.
— Клиент расплачивается.
Не отрывая глаз от зала, бармен подошел, рассеянно взял банкноту.
— Сдачи не надо, — насмешливо сказал я. Приятно быть щедрым за чужой счет.
На щеках Арчила вздулись желваки, но он опять ничего не сказал, не посмотрел в мою сторону, повернулся, якобы уходя, и его рука дернулась к поле пиджака.
Вначале я не понял, почему он застыл в странной позе, будто хватил прострел, но затем догадался. Неплохо иметь на подкорковом уровне толмача в виде межвременной тени, хотя я предпочел бы обыкновенную интуицию. С Сатаной одни проблемы, и его положительные свойства ничто по сравнению с отрицательными.
Встав с табурета, я отодвинул полу пиджака Арчила и вынул из подмышечной кобуры «беретту». Повертел перед глазами, затем сунул себе в карман.
— Нехорошо… — осуждающе покачал я головой. — Предупреждал тебя, чтобы и в мыслях обо мне ничего не было, а ты что делаешь? Зачем за ствол хватаешься, да еще в людном месте?
Людям в «людном месте» было не до нас. Они шумели, галдели, где-то уже началась потасовка из-за жетонов. Пристрели я сейчас Арчила, никто бы и не заметил. Разве что его телохранители пришли бы в себя от звука выстрела, но сейчас им не было дела до своего шефа.
— Считай это вторым предупреждением. Третьего не будет! — жестко сказал я и наконец-то заглянул Арчилу в глаза. Темные, навыкате, они были полны ненависти, и доводов рассудка Арчил не понимал.
Я поморщился.
— Иди! — сказал ему и легонько подтолкнул в спину.
Оцепенение отпустило Арчила, и он механической походкой зашагал мимо беснующейся толпы к выходу. Подсказки от моего эго не последовало, и я не был уверен, сам ли он идет или его ногами двигает Сатана. Впрочем, какое это имело значение?
Телохранители Арчила, набив карманы жетонами, наконец-то спохватились, увидели спину удаляющегося шефа и поспешно бросились вдогонку, удостоив меня лишь мимолетными взглядами. Скатертью дорога.
Я вновь забрался на табурет, повернулся спиной к залу, взял рюмку и с грустью констатировал, что она пуста.
— Налей-ка мне еще водки, Сережа, — попросил я.
— А?
Бармен никак не мог оторваться от захватывающего зрелища. Жалел, что сейчас на работе и не может выйти из-за стойки. Портят нас деньги, ох портят… Мне ли не знать, сам недавно был таким. Порченым.
— Водки, прошу, налей.
Сережа, не глядя, нашарил пустой стакан, налил докраев и поставил передо мной. Получилось у него на редкость неуклюже, так как в правой руке он машинально комкал стодолларовую купюру.
— Нет, вы видели такое?! — восхищенно воскликнул он. — Егор Николаевич, вы видели, что творится?
Я с сомнением посмотрел на стакан. Выпить хотелось, но напиваться — нет.
— Не видел, — спокойно сказал я, аккуратно наливая из стакана в рюмку.
— Как?! — удивился Сережа парадоксальному ответу и изумленно посмотрел на меня.
— ТАКОГО не видел, — уточнил я и выпил. Оглядываться, чтобы увидеть в зале ТАКОЕ, я не собирался. Достаточно того, что видел в зеркале за батареей бутылок.
— Уважаемые посетители казино «Фортуна»! — разнесся по залу голос из динамика. — Доводим до вашего сведения, что в подаче электроэнергии случилась неожиданная флуктуация, из-за чего все игральные автоматы вышли из строя. Поэтому все выигрыши аннулируются. Просьба сдать жетоны на выходе…
Толпа негодующе загудела, и из нее полетели выкрики:
— Еще чего!
— А вот вам, выкусите!
— Не вешай нам лапшу на уши!
«Слово-то какое точное нашли — флуктуация, — поежился я. — В самую точку попали. Или подсказал кто?» Версий, кто мог подсказать, было много, но ни об одной из них думать не хотелось. Никакая меня не устраивала.
— Все, — сказал я. — Finita la commedia.
— Что?! — не понял Сережа. Происшедшее в казино выбило его из колеи, и он соображал туго. Бывает…
— Спектакль окончен, — перевел я с итальянского. — Сколько с меня?
Похлопав по карманам, я ощутил тяжесть «беретты». Ни к чему мне ни пистолет, ни звон металлодетектора на выходе из казино. И как только Арчил его сюда пронес?
— Кстати, тебе презент от Арчила.
Я вынул пистолет и положил на стойку.
— От Арчила?! — изумился Сережа, растерянно уставился на оружие и наконец заметил в своей руке смятую купюру. — А это что?
— А это он за коньяк расплатился.
— За коньяк?! Расплатился? Да он раньше никогда…
— А теперь в нем заговорила совесть, — терпеливо объяснил я.
— Так вы его…
В расширенных глазах Сережи застыло немое восхищение.
Я развел руками.
— Извини, что отвадил от тебя постоянного клиента.
Сережа икнул, несмело улыбнулся, затем тряхнул головой, словно отгоняя наваждение.
— Так сколько с меня?
Он посмотрел на купюру, взял со стола пистолет и спрятал под стойку. Былое самообладание вернулось к нему.
— Здесь за двоих за глаза хватит, — сказал он, показывая сто долларов.
— Ну нет! — отказался я. — За счет Арчила пить не желаю.
— Тогда считайте, что я вас угостил.
— В честь чего?
— За то, что Арчила отвадили. Он у меня уже в печенках сидит. Надеюсь, больше никогда не покажется.
— Будет умным — не покажется, — согласился я. — А если окажется глупым… То тоже не покажется.
При первых словах Сережа широко улыбнулся, но затем улыбка исчезла с лица. Он понял, что произойдет, если Арчил окажется глупым.
— Спасибо за угощение, — сказал я, слезая с табурета.
— И вам спасибо, — кивнул на прощание бармен, но в его словах не чувствовалось искренности. Похоже, мое предсказание судьбы Арчила резко изменило его мнение о роде моей деятельности. Не любил Сережа криминалитет и правильно делал. Редкое качество для бармена, у которого чуть ли не каждый второй клиент из криминальной среды, но именно этим мне. Сережа и импонировал. Однако мои надежды, что когда-нибудь наши приятельские отношения перерастут в дружбу, рухнули в одночасье и бесповоротно. Жаль, он мне нравился…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Представление о мегаполисе как о муравейнике в корне неверно. Только на магистральных улицах машины мчатся сплошным потоком, часто закупориваясь в пробках, а тротуары кишмя кишат прохожими. Но стоит свернуть в переулок, как возникает ощущение, будто ты перенесся в провинциальный городок российской глубинки. Ни машин, ни прохожих, обшарпанные дома, грязные мостовые, редкие фонари…
Когда я вышел из казино, была уже ночь. Как только я свернул с ярко освещенной магистрали в пустынный темный переулок, Сатана выскользнул из-под куртки и крылатой тенью взлетел куда-то вверх. Я уже терялся в догадках, когда он шалит, а когда его на первый взгляд шалости оказываются заранее подготовленной акцией по моей безопасности. И лишним тому подтверждением служило светопреставление в казино. В отличие от меня Сатане не нужен вариатор, чтобы знать будущее, — на то он и межвременная тварь, поэтому акцию, которую я поначалу принял за очередную выходку, он провел настолько виртуозно, что не только местные, но и служба стабилизации не могла меня заподозрить. Ни малейшего флуктуационного следа я не заметил в зале казино, как будто разорение его хозяев не имело никаких исторических последствий. Когда меня ограбил Сэм Рудаков, похитив кейс со ста тридцатью тысячами долларов, флуктуациониый след был, как минимум, десятого порядка. Потери казино исчислялись миллионами — и ничего! Всяко в истории бывает…
В школьном курсе временной поток сравнивается с лесным ручьем, а флуктуации — с кругами на воде от брошенного камня. Когда камень бросают в плес, возникают концентрические волны, однако вскоре колебания на поверхности воды затухают, и плес снова приобретает прежний вид. Когда же камень бросают в ручей в узком месте, он может перекрыть поток, разбить на два рукава, заставить течь ручей в другом направлении. Приблизительно так же происходят флуктуации в потоке времени, с тем лишь отличием, что его «плес» и «стремнина» могут находиться практически в одних и тех же пространственно-временных координатах. Иногда глобальное воздействие быстро затухает и сходит на нет, а иногда булавочный укол способен кардинально изменить ход истории. В монографии известного хроноаналитика Артура Сейби приведены два полярных и весьма редких по своему значению хроноказуса. К первой категории флуктуаций Сейби относит хроноказус Тунгусского метеорита. Атмосферный взрыв метеорита повлек за собой не только спонтанную мутацию растительности в эпицентре взрыва, но и, как позже установили хроноаналитики, способствовал возникновению штамма вируса гриппа, известного в просторечии как «испанка», который в начале двадцатого века унес более двадцати миллионов жизней. Казалось бы, устрани причину возникновения «испанки» путем изменения орбиты метеорита, чтобы исключить его столкновение с Землей, и история человечества кардинально изменится. Ан нет! Расчеты, проведенные хроноаналитиками, показали, что в таком случае Вторая мировая война отличалась бы еще большей жестокостью и все потенциальные жертвы «испанки», равно как и их потомки, погибли бы на фронтах и в газовых камерах концентрационных лагерей, а история человечества к концу двадцатого века вернулась бы в свою колею. Ко второй категории, когда незначительное вмешательство вызывает нарастающую, как снежный ком, флуктуацию, которая приводит к глобальным изменениям реальности вплоть до исчезновения человечества, относится хронопарадокс «кота Тома». Во время Карибского кризиса Президент Соединенных Штатов Америки Джон Кеннеди был уже готов отдать приказ об атаке СССР ядерными ракетами, как в это время к нему под столом подошел его любимец кот Том и потерся об ногу. Кеннеди посмотрел на кота, ему стало жаль, что больше не увидит своего любимца, и он так и не отдал приказ. Хроноаналитики обсчитали ситуацию и пришли к однозначному заключению, что, не будь кота Тома, началась бы Третья мировая война, которая в корне изменила бы ход истории.
Не знаю, к какой категории относилась флуктуация, вызванная ограблением меня Сэмом Рудаковым (вряд ли ко второй, как бы я ни тешил самолюбие своей исторической значимостью), зато акция Сатаны однозначно не относилась ни к первой, ни ко второй. Не было флуктуационного следа, значит, не было никакой флуктуации, а было реальное событие. И это никак не укладывалось в моей голове.
Пропетляв по задворкам, я вышел из подворотни в знакомый переулок, где совсем недавно меня высадил таксист по пути из Шереметьево. Казалось, все повторяется. Такая же теплая ночь, ни души в переулке, тусклый фонарь, только в руке у меня не было кейса.
Фонарь вдруг замигал, словно лампочка в нем готовилась перегореть, и стал подозрительно раскачиваться. Я поднял голову, вгляделся и увидел над фонарем черную крылатую тень.
— Не надоело выделываться? — громко спросил я.
— Я не выделываюсь, — обиженно отозвался сиплый голос из штабеля картонных коробок в углу подворотни. — Живу я здесь.
От неожиданности мороз продрал по коже. Вот Сатана и говорить научился…
— Где здесь?
— Туточки…
От штабеля коробок отодвинулась картонка, и в проеме показалась чумазая голова бомжа с всклокоченной седой бородой.
В сердцах я чертыхнулся.
— Слышь, мил-человек, ежели разбудил, не подашь на пропитание? — заканючил бомж, протягивая руку.
Он был похож на неандертальца из Благословенных Времен, Когда Луны Еще Не Было. Такой же чумазый, заросший, только взгляд потухший, как у реликтов там.  Но там  подаяние не просили — некому было подавать, да и нечего. Что мог подать представитель новой расы, если бы вдруг разжалобился, представителю расы вымирающей? Ржавую плесень? Нет уж, спасибо, лучше с голоду тихо скончаться, чем в корчах с набитым дрянью желудком.
Я пошарил по карманам, выгреб мелочь, отдал. Бомж вылез из картонного пристанища и тщательно пересчитал деньги при свете мигающего фонаря.
— Да тут и на чекушку не хватит! — возмутился он.
Я опешил, а затем меня разобрала злость.
— Все-таки выделываешься… — нехорошо усмехнувшись, сказал я и шагнул к бомжу.
— Тронешь пальцем — укушу, — нагло заявил он. — А у меня СПИД.
— У меня тоже, — заверил я.
Нашел чем пугать пиллиджера. Вакцина от СПИДа там  давно известна. Кто бы изобрел вакцину от постантов…
Бомж растерялся: его уловка впервые не сработала.
— Что ты, мил-человек, что ты… Я пошутил… — испуганно запричитал он и попятился. — Похмелиться хочется, голова болит…
— Голова болит? — посочувствовал я, — А я хороший лекарь. Сломаю руку, чтобы больше не попрошайничал, и надолго забудешь о головной боли.
— Не-не, не надо! — ужаснулся бомж и юркнул в картонное пристанище, будто утлые коробки могли защитить.
Я поморщился, развернулся и зашагал прочь. Нет благодарности в этом мире…
Фонарь за спиной перестал мигать, вновь загорелся ровным светом, и тогда я понял, что Сатана вовсе не шалил, а питался самым что ни на есть тривиальным способом. И ему надо есть. Лишь бы меня током не шарахнул, когда заберется под куртку. И еще я уловил, что электричество Сатане не очень понравилось. Кинетическая энергия льющейся из душа воды — это да, это деликатес. Понятное дело, мне тоже красная икра нравится больше, чем вываренный мутагенный лишайник. Здесь наши вкусы совпадают.
Лишний раз убедился, что понятие «шалить» весьма неоднозначно и противоречиво. С какой стороны посмотреть. Если ребенок втыкает проволоку в электрическую розетку или стучит палкой по оконному стеклу, то для взрослого — это шалость, а для ребенка — экспериментальное познание мира по электрическому сопротивлению человеческого тела и хрупкости застывших силикатных расплавов. Так было и у Сатаны с душем, сейчас с фонарем, и даже с шофером такси, когда межвременная тень не собиралась никого пугать, а осваивала новое для нее пространство. А я думал: Сатана выпендривается… Даже светопреставление в казино имело какой-то свой смысл, но в чем он заключается, я понять не мог.
У сквера я замешкался, рассуждая, идти напрямик или сделать крюк и обойти квартал по улице от греха подальше. Береженого и Бог бережет… Вместо Бога при мне был Сатана, но именно в этом сквере он меня в прошлый раз не уберег. С другой стороны, снаряд два раза в одно и то же место не попадает.
И я ступил на тропинку из тротуарной плитки.
Сквер был темен и безлюден, как и в памятную ночь. На противоположном берегу, отражаясь в пруду, светил одинокий фонарь: длинные тени от кустов и деревьев зеброй лежали на тропинке, отчего при ходьбе рябило в глазах. Идеальное место для ограбления, на себе познал. Невольно вспомнилось каменное лицо Арчила и неприкрытая ненависть в глазах — если он захочет поквитаться со мной, лучшего места не сыскать. И в этот раз он разговаривать со мной не будет — «гипноз» Сатаны в казино на всю оставшуюся жизнь запомнит.
Я невольно ускорил шаг и принялся оглядываться в поисках Сатаны, но тени под ногами рябили, и разобрать, следует ли он за мной, не было никакой возможности. Ночь — время теней и котов. Не зря Сатана принимает образ кота и бродит по ночам, где вздумается. Эго тоже молчало, однако мне было не по себе. Когда я вижу направленный на меня ствол пистолета, то успеваю среагировать, но, когда стреляют в спину или из темноты, либо бьют сзади по голове обрезком водопроводной трубы — никакой психокинез не поможет.
И я таки накликал. Слева в кустах чихнуло раз, второй, затрещали ветки, затем кто-то дико заорал, ломая кусты, бросился к пруду, с шумом прыгнул в воду и, отчаянно молотя руками, поплыл.
От неожиданности я замер на месте и, вытаращившись, смотрел, как он плывет. Но плыл он недолго. Крылатая тень бесшумно скользнула над поверхностью пруда, накрыла его и увлекла на дно. Только круги пошли по воде.
Я глубоко вдохнул и машинально ощупал грудь. Вроде бы цел. Странно, чих из темноты ни с чем. кроме выстрела из пистолета с глушителем, спутать невозможно. Подойдя к кустам, я раздвинул ветки и в неверном свете далекого фонаря различил два мертвых тела. Арчила и одного из его телохранителей. Второй телохранитель пошел на дно… Верь после этого, что два раза в одну и ту же воронку снаряд не попадает. Хотя Сатана, в отличие от меня, два раза на одни и те же грабли не наступил. К моему счастью.
Трупы сжимали в руках пистолеты с глушителями, причем глушители, как пластилиновые, были согнуты под углом сто восемьдесят градусов. Сами себя застрелили. Хорошая задачка для криминалистов: каким образом во время выстрела не разорвало стволы и пуля по кривой дуге досталась стрелявшим? Я-то догадывался, что может делать со временем и пространством Сатана, но криминалисты вряд ли поймут. А проводить следственный эксперимент я бы не советовал.
На лице Арчила застыло недоумение, и мертвым он стал похож на обычного человека, а не на окаменевшего отморозка. Вспомнилось, как я подумал, что Арчил гипноз Сатаны на всю оставшуюся жизнь запомнит. Недолгой у него оказалась жизнь, а смерть глупой. Кого они во мне подозревали, что о себе возомнили? Ни сном ни духом я не знал и не догадывался о криминальных делах Оганеза и Арчила, мало того, не собирался становиться им поперек дороги. Так уж получилось, но я не собирался ни о чем жалеть.
Аккуратно отпустив ветки кустов, я направился своей дорогой. Не стоило задерживаться: истошный крик второго телохранителя мог привлечь милицейский патруль. Если после убийства Сэма Рудакова патруль в сквер не заглядывал, то теперь, после тройного убийства, обязательно будет. И мне сюда дорога навсегда заказана.
Подходя к своему дому, я вдруг почувствовал, как в кармане зашевелились спичечные коробки с «макияжем» Сатаны и он, камнем упав с высоты оземь, обратился в котищу.
— И что бы это значило? — приостановившись, спросил я.
Сатана и ухом не повел. Вытянув шею, он напряженно вглядывался вперед. Шерсть на нем распушилась, кончик хвоста подрагивал.
Я проследил за его взглядом и увидел стоящий у моего подъезда белый лимузин. Ничего удивительного, жильцы нашего дома люди состоятельные, не единожды видывал у подъезда лимузины, как белые, так и черные, а один раз даже разрисованный веселенькими цветочками. Что же насторожило Сатану? Опять местный криминал? Не много ли охотников по мою душу?
Я попытался связаться с эго и неожиданно получил экспрессивный ответ, что происходящее меня никоим образом не касается.
«Кошечка в лимузине, что ли?» — хмыкнул я, но вслух ничего не сказал. Сам предложил условие, что не обсуждаем амурные дела друг друга. Хотя какие у Сатаны могут быть амурные дела, если он среднего рода? Или я ошибаюсь?
Когда я снова зашагал к подъезду, котище на полусогнутых лапах постелился за мной, по-прежнему не сводя глаз с лимузина. Как хищник, почуявший добычу. Дверца машины открылась, и на тротуар выбрался чопорный молодой мужчина во фраке, манишке и при бабочке. Придерживаясь за открытую дверцу, он опасливо покосился на Сатану и спросил:
— Егор Николаевич Никишин?
— Да. Только я, а не кот.
Я остановился шагах в десяти от машины и бросил недовольный взгляд на Сатану. Почему он заверял, что меня происходящее не касается?
Котище сел у моих ног, прикрыл лапы хвостом, однако пристального взгляда с машины не сводил.
— А мы вас ждем! — радостно сообщил мужчина, но навстречу спешить не собирался. — Э-э… Это у вас пантера?
— Хуже, — ровным голосом сказал я и при этом ни капельки не приврал. — Лютый зверь. Чужих в клочья может порвать. Так кто меня ждет?
— Я и… — замялся он, наклонился к открытой дверце лимузина и что-то сказал в салон.
В крыше машины открылся люк, и в него по пояс высунулась Злата.
— Здравствуй, Егор!
— Добрый вечер… — несказанно удивился я. — Какими судьбами?
— Да вот, рассказала ребятам о тебе, и они предложили взять тебя на пикник. Ты как, не против?
На ней было темное вечернее платье; в прическе блеснула дорогая заколка. Я оценивающе поглядел на нее, на мужчину во фраке и перевел взгляд на свою куртку.
— Я-то не против, но не при параде.
Злата рассмеялась, махнула рукой.
— Не переживай. Мы на пикник прямо с приема, а там, где будем, форма одежды вольная.
Я не стал уточнять, с какого они приема и где будет пикник.
— В общем-то до пятницы я совершенно свободен…
— Тогда садись, поехали! — обрадовалась Злата и снова скрылась в люке. От ее искреннего приглашения на душе потеплело, а все мои проблемы растворились в ее улыбке. Будто и не было за моей спиной в сквере трех трупов.
Я шагнул к машине, но мужчина во фраке протестующе замахал рукой.
— Э-э… Может быть, вы своего зверя домой заведете?
Я посмотрел на Сатану и понял, что домой ему не хочется, а очень хочется поехать в лимузине. Да и по своему статусу не мог он оставить меня без присмотра.
— Э-э… — передразнил я мужчину во фраке. — Боитесь, вас в клочки порвет?
К моему удивлению, он не только не обиделся, но и нашелся, что ответить.
— За фрак опасаюсь. Фраки нынче дороги… Особенно если напрокат.
Сразу стало понятно, что лимузин не его. И уж, конечно, не Златы. Но я не стал уточнять чей. Со временем выяснится, а если и не выяснится, не всё ли мне равно?
— Ладно, — согласился я. — Но домой отводить не буду, он еще не выгулялся. Иди, погуляй без меня, — сказал Сатане.
Сатана повернул ко мне голову и посмотрел в глаза. Почему-то ему очень хотелось сопровождать меня непременно в образе кота, причем сидя в лимузине, но я был непреклонен.
— Топай, топай.
Котище безысходно вздохнул, отвернулся и лениво потрусил по тротуару вокруг дома. Будто я не имел к нему никакого отношения, а он, как и все коты, гулял сам по себе.
— А он… э-э… никого не того? — поинтересовался мужчина, опасливо провожая Сатану взглядом.
— Непременно и кого, и того! — жизнерадостно заверил я, подходя к лимузину. — Э-э… Знаете, сколько он жрет? Мне его не прокормить, поэтому он сам промышляет. Иногда и мне кусочек свежатины приносит.
— Э-э… — озадаченно протянул мужчина во фраке. — Надеюсь, вы шутите… Марк, — представился он, подавая руку.
— Я тоже надеюсь, — серьезно заверил я, пожимая руку. Кто я такой, Марк уже знал, поэтому я не стал представляться.
— На что надеетесь? — не понял он. Вопреки утверждению, что фрак у него напрокат, рука у Марка была холеной, напомаженные волосы тщательно расчесаны под мокрую прическу, и весь из себя он выглядел стопроцентным представителем московского бомонда. Он мне сразу активно не понравился, но не своим внешним видом, а тем, что сопровождал Злату. Никого, кроме себя, я не желал видеть рядом с ней.
— Что шучу.
— Гм… — неопределенно повел головой Марк, пытаясь сообразить, сколько в моей шутке правды, но уточнять не стал. — Садитесь, — предложил он, пропуская меня в салон лимузина.
В салоне кроме Златы находился еще один мужчина, но я по нему лишь скользнул взглядом, сел рядом со Златой и вопросительно посмотрел на нее.
— Знакомьтесь, — сказала она. — Это Егор Николаевич, редактор крупного издательства, а это — Игорь Олегович и Марк Александрович, физики-теоретики из Новосибирского научного центра.
— Зачем по имени-отчеству? — пробурчал Марк, забираясь в салон и захлопывая дверцу. — Давайте… э-э… проще, только по имени. На пикник едем как-никак. — Он сел, повернулся к шоферской кабине и сказал: — Можно ехать!
Машина мягко тронулась с места, и только тогда я почувствовал на себе пристальный взгляд второго спутника Златы. Нехорошее предчувствие закралось в душу, я повернулся… И не обманулся в ожиданиях. Сердце остановилось, я обмер. Вот уж влип так влип!
Случись подобное неделю назад, я бы выпрыгнул из лимузина на полном ходу, так как напротив меня сидел Игорь Олегович Гудков, основатель хронофизики, экспериментально подтвердивший свою теорию темпорального перемещения материальных тел на практике. Накаркал-таки Иван-«небожитель». Определенно знал о нашей встрече…
Худенький, маленький, с круглым лицом, вислыми щеками, он будто сошел с портрета, известного всем и каждому там.  Историческая личность, занимавшая отправную точку развития хронофизики, тщательно охраняемую всеми структурами службы стабилизации от мельчайших темпоральных возмущений. Хронер мог воочию встретиться с любой исторической личностью, если это не приводило к флуктуации. С любой, кроме Гудкова. Встреча с ним считалась тягчайшим преступлением и приравнивалась к флуктуации самого высокого порядка со всеми вытекающими последствиями независимо от того были ли темпоральные возмущения или нет. И не имело никакого значения, что свою первую экспериментальную установку он создаст через пять лет. Если уж полоса невезения началась, то ее ширину не измерить… Поздно выпрыгивать из машины.
Но если моя реакция была понятной, то почему он так пристально смотрел на меня?
Злата удивленно переводила взгляд с меня на Гудкова, один Марк ничего не замечал.
— А что, если нам по бокалу шампанского за знакомство? — предложил он.
На откидном столике стояла откупоренная бутылка, три пустых бокала, лежала открытая коробка конфет. В ожидании меня здесь время попусту не теряли, явно отмечая какое-то событие, ради которого был организован прием в высшем обществе, а затем пикник.
Не дожидаясь согласия, Марк извлек из бара чистый бокал для меня и принялся разливать шампанское.
Я пришел в себя, взял бокал, мы чокнулись.
— Очень приятно познакомиться, — сказал я и выпил, хотя на душе кошки скребли. К Сатане эти кошки не имели никакого отношения, но теперь становилось понятно, почему он принял охотничью стойку при виде лимузина. С появлением джампа пословица «Чему быть, того не миновать» потеряла актуальность, но не для данного случая. Быть может, именно для данного случая «скандинавы на одно лицо» и прилепили ко мне стража? Что ж я за личность такая, если меня держит под колпаком служба стабилизации, а какая-то неизвестная организация охраняет самым тщательным образом?
Гудков пригубил бокал, поставил на столик, но взгляда при этом от меня не отрывал. Как Сатана от лимузина. Неужели моя роль в Истории ничуть не меньше, чем у основателя хронофизики? А чем еще можно объяснить столь плотную опеку со стороны темпоральных спецслужб? Если Иван-«небожитель» знал о нашей встрече, то, быть может, она предопределена и неизбежна?
— Мы с вами нигде не встречались? — наконец спросил Гудков, требовательно глядя мне в глаза.
— Встречались? — Я изобразил на лице безмерное удивление. Вряд ли мое знакомство с электронной версией его теории, на первой странице которой был помещен портрет изобретателя, можно назвать встречей. — Не припомню. У меня нет знакомых среди ученых.
— Еще совсем недавно, — включился в разговор Марк, и его губы скривились в едкой ухмылке, — Игорь Олегович не был ученым. Э-э… Турецкими шмотками торговал, был инструктором по подводному плаванию…
Гудков опек его злым взглядом, и Марк шутливо замахал руками.
— Молчу, молчу…
Однако едкая ухмылка не исчезла с губ, а лишь притухла.
Хороши коллеги. Как пауки в банке.
— По какому поводу гуляем? — повернулся я к Злате. В голове занозой засел интерес ко мне Гудкова, но я не желал продолжать разговор в этом направлении и решил сменить тему.
— Ребята получили грант на научные исследования, — кивнула Злата в сторону мужчин, и меня зацепило слово «ребята». Ревную, что ли?
— И по какой теме? — аккуратно поинтересовался я, хотя кто-кто, а пиллиджер должен был сразу понять по какой. Я и понял, но не собирался демонстрировать свою понятливость под странно настороженными взглядами, которые то и дело бросал на меня Гудков. Неужели наши пути каким-то образом пересекались в его прошлом и моем будущем? Любопытно…
— По какой теме? — переспросил Марк и непонятно чему рассмеялся. — Научно-фантастической. Перенос… э-э… материальных тел вдоль вектора времени.
— Не вижу ничего смешного, — резко оборвал его Гудков.
— Молчу, шеф, молчу… — закивал Марк. По-моему, он был в хорошем подпитии. — Деньги нам… э-э… выделили баснословные, почему не пофантазировать?
Он все-таки не удержался и прыснул.
— Тогда чего за разработку взялся? — не выдержал Гудков. — Откажись, другого теоретика найду.
— Что вы, шеф… — как-то сразу поскучнел Марк и даже экать перестал.. — Где еще нищий физик может рассчитывать на такую зарплату?
И все-таки, несмотря на внешнее смирение, было видно, что не верит он в теорию ни на грош, как и в научный гений Гудкова. Странно в общем-то, когда я попытался ознакомиться с теорией, она оказалась достаточно заумной, чтобы кто-либо мог в ней разобраться без специальной подготовки.
— Отец-основатель кибернетики, Норберт Винер, тоже не верил в создание искусственного разума, — примиряюще заметила Злата.
— И правильно делал, — буркнул Марк. — Потому что… э-э… нет и не будет компьютера, который бы мог самостоятельно мыслить. — Он повертел в руках пустой бокал, поставил его на столик, и вдруг его понесло. — Допустим… э-э… что путешествовать во времени возможно. Но никогда… э-э… это не будет происходить как в романах фантастов, когда путешественник переносится из эпохи в эпоху на Земле. Потому что… э-э… никто из них не учитывает связь времени и пространства. Земля… э-э… вращается вокруг Солнца, Солнце… э-э… вращается вокруг центра Галактики, Галактика… э-э… в свою очередь тоже несется в пространстве. Если бы вдруг… э-э… мы сейчас вместе с лимузином перенеслись на сто лет назад, то оказались бы… э-э… не в Москве начала двадцатого века, а в космосе… э-э… в той точке пространства, где Земля находилась сто лет назад.
Я с уважением посмотрел на Марка. Учитывая, что он находился у истоков хронофизики, его догадка была гениальной. Основополагающей. Но лишь частично, поскольку не учитывала связи времени с материей. Человек состоит из молекул, молекулами воздуха заполнено окружающее его пространство, поэтому при относительно небольшом скачке во времени связь между временем и материей превалирует над связью между временем и пространством. Если бы я добирался оттуда  сюда одним скачком, то неизбежно оказался бы в космосе, поэтому мне пришлось прыгать четырнадцать раз. А на посещение Благословенных Времен, Когда Луны Еще Не Было, потребовалось более тысячи прыжков.
Я перевел взгляд на Гудкова, затем снова на Марка. Кажется, я начинал понимать, кто является истинным творцом хронофизики. Неужели только из-за этого служба стабилизации объявила табу на контакты Гудкова с хронерами? Вряд ли. Скорее всего путаница с настоящим именем основателя хронофизики находится в перечне «в том числе», а главной причиной является все-таки сам факт исторического открытия. Понятно теперь, почему Иван-«небожитель» пренебрежительно усмехнулся, когда услышал от меня фамилию Гудкова…
Гудков фыркнул и неожиданно хохотнул неприятным язвительным смешком.
— А как же моя вчерашняя демонстрация? — спросил он.
— А вот тут я… э-э… — Марк растерянно развел руками и потянулся за бутылкой. — Кто-нибудь еще хочет?
Что за демонстрация состоялась вчера, я мог только догадываться, но она перечеркивала все только что изложенные Марком научные выкладки. Марк тем не менее примириться с ней не мог, и теперь я понимал, почему он в хорошем подпитии.
— Не надо больше, — попросила Злата и попыталась урезонить коллег: — Ребята, хватит пикироваться. Сегодня у вас праздник, на пикник едем по случаю вручения гранта… Кстати, — она лукаво усмехнулась, — Егор тоже имеет некоторое отношение к путешествиям во времени.
Я опешил и уставился на нее во все глаза. Ей-то откуда обо мне известно?! Она ведь местная!
— Я почему-то так и думал, — сказал Гудков, не сводя с меня пристального взгляда.
— Он редактирует в издательстве произведения научной фантастики, — с милой непосредственностью пояснила Злата, — и до такой степени закопался в ней, что причисляет себя к пришельцам из времени. Но не из будущего, а из прошлого. Из неолита.
— Ах вот в каком смысле… — разочарованно протянул Гудков.
— Ха-ха, — равнодушно произнес Марк. — Идеи Уэллса живы… э-э… вопреки научной аргументации.
— Хватит уже! — раздраженно оборвал его Гудков.
— Хватит так хватит, — послушно согласился Марк, но все же не удержался от насмешливого замечания в мой адрес: — Говорите, из неолита? То-то я вижу… э-э… ваш зверь похож на доисторического хищника.
— Какой еще зверь? — насторожился Гудков. Он вновь сверлил меня взглядом.
— А ты в окно не выглядывал? — удивленно вскинул брови Марк. — Напрасно… Видел белую кошечку Златы? С рысь размерами, да? Так этот котище… э-э… еще больше. И черный, как сама ночь.
Гудков хотел что-то спросить, но в это время лимузин остановился и из-за перегородки между салоном и шоферским отделением донеслось:
— Приехали.
— Оченно хорошо! — обрадовался Марк. — Ох и напьюсь же я… э-э… сейчас.
Он выбрался из машины, за ним последовал Гудков, а затем и мы со Златой.
Место для пикника было выбрано где-то за городом, на излучине Клязьмы. Шофер доставил нас на асфальтированный пятачок на небольшом холме, запруженный тремя десятками автомашин. Внизу, у Деревянного причала, стоял иллюминирующий огнями теплоход, с палубы доносились возбужденные веселые голоса, играла музыка.
— Кот, говорите, у вас большой? — спросил Гудков, обращаясь ко мне.
Ему почему-то очень хотелось поговорить со мной, выведать что-то. У меня же, после того как по наитию понял, кто на самом деле является основателем хронофизики, пропало желание общаться с псевдоисторической личностью.
— Да, большой, — буркнул я, лишь бы отвязаться, и принялся оглядываться по сторонам в поисках Сатаны или его проявлений. Но Сатаны нигде не было видно. Не было видно и его проявлений.
— Черный? — и не подумал отставать от меня Гудков.
— Черный.
— А зовут как?
— Сатана.
— Сатана? Негоже так называть кота.
— Почему? — пожал я плечами. — Ядерную ракету можно называть «Сатана», а кота — нельзя?
— Нельзя называть домашних животных именем врага рода человеческого!
Я удивленно посмотрел на Гудкова.
— Вы верующий?
— Да.
— Гм… — Я покрутил головой. Достал он меня дальше некуда, и я решился на радикальную меру. — У меня масса аргументов, почему могу называть животных как мне вздумается. Но среди них есть один, который перевешивает все. Знаете, в чем суть этого аргумента?
— И в чем же?
— А не пошел бы ты на хрен?
— Что? — изумился гений всех времен и народов в будущем по версии службы стабилизации.
— Плохо со слухом? Повторяю: а не пошел бы ты на хрен?
Его лицо покрылось пятнами, он дернулся, но в драку не полез, стушевался и быстро ретировался.
— Это и есть твой аргумент? — спросила Злата.
— Не просто аргумент, а самый весомый! — уточнил я.
Скорым шагом Гудков спустился по тропинке к причалу, поднялся по сходням на теплоход, и оттуда донесся взрыв восторженных приветствий. Надо же, ещё никто в истории, а уже встречают как гения.
— Как вы его… — завистливо вздохнул Марк. — Мне бы… э-э… так. Идемте.
Он подхватил меня со Златой под руки и увлек вниз по тропинке к теплоходу.
Никто нас, как Гудкова, приветственными криками на теплоходе не встречал. Понятно: кто мы и кто он, однако антипатия к нему возросла ещё больше. Не из зависти, а из солидарности с Марком. Обидно, когда видишь, как почести воздаются не тому, кому должны предназначаться в действительности. Впрочем, не сейчас, а в будущем.
Вопреки утверждению Златы, что на пикнике форма одежды будет вольная, все женщины щеголяли в вечерних платьях, а мужчины в строгих костюмах. К счастью, приглашенные давно были навеселе, и на мои джинсы и куртку никто не обращал внимания. На танцплощадке на носу теплохода под медленную музыку топталось несколько пар, однако основной контингент сосредоточился на корме у бара. Там то и дело хлопали пробки откупориваемых бутылок шампанского, гудели возбужденные голоса. Благопристойный пикник высшего общества постепенно, но верно переходил из светского раута в обычную пьянку. Бомонд гулял по-русски. Некоторые мужчины уже развязали галстуки и бабочки, и не за горами было то время, когда под ноги полетят фраки и смокинги, а затем и женщины останутся в одном белье и будут танцевать на столах. А закончится все массовым купанием в Клязьме голышом. Чего только себе не может не позволить загадочная русская душа! Какой смокинг в состоянии ее облагородить, если смирительная рубашка нипочем?
— Как насчет… э-э… шампанского? — предложил Марк.
— Шампанского? — Злата подумала и отрицательно покачала головой. — Пожалуй, достаточно, а Егору тем более. — Она внимательно посмотрела на меня и подала руку. — Мы пойдем танцевать. Дама приглашает кавалера.
— Э-эх! — шумно выдохнул Марк и хлопнул меня по плечу. — Завидую тебе, Егор. Какая женщина… э-э… Мне б такую!
Злата кокетливо погрозила ему пальчиком и повлекла меня на танцплощадку.
— А я напьюсь! — крикнул нам вдогонку Марк. — Гулять так гулять! — Он ринулся на корму. — Где здесь шампанское наливают?!
Злата вывела меня на середину танцплощадки, повернулась ко мне лицом и положила руки на плечи. И мне ничего не оставалось, как взять ее за талию. Выпил я в казино порядочно, однако до сих пор не чувствовал в голове ни капли хмеля. Но стоило прикоснуться к Злате, как сразу захмелел. Я не слышал музыки, топтался на месте, перед глазами плыло, голова сладко кружилась.
— Как ты догадалась? — спросил я непослушными губами.
— О чем?
— О том, что я выпивши? По моей агрессивности в отношении Гудкова?
— Да нет, сэр. Что вы, сэр… — подчеркнуто светски сказала Злата. — Разит от вас, сэр, водочным перегаром, как из бочки.
Я мгновенно протрезвел, будто от пощечины, отстранился и убрал руки с ее талии. Столько мечтал оказаться со Златой наедине, и надо же, когда представился случай, я — пьяный…
— В чем дело? — удивилась Злата.. — Мелодия еще звучит.
— Боюсь, в таком состоянии оттопчу тебе ноги.
— Ты что, действительно настолько пьяный? — встревожилась она.
— Не столько, чтобы настолько, но несколько, — нашелся я.
— Как-как? Наст… неск… — Злата рассмеялась. — Ну завернул — трезвый не выговорит! — И все же взяла меня под локоть и увлекла к поручням. — Просвежись.
Луна еще не взошла, над рекой тянул легкий сырой ветерок. Танцевальная музыка смолкла, и стало слышно, как о борт теплохода бьет частая мелкая волна. Или Сатана резвится — в темноте у борта не различишь, не поймешь.
— Ты как? — сочувственно поинтересовалась Злата.
— Никак, — сказал я в сторону, чтобы не дышать на нее перегаром.
— Что значит никак? Тебе плохо?
— Стыдно… — через силу признался я и попытался пошутить, имитируя интонации Марка: — «Такая женщина», а я…
Она рассмеялась, обняла мою руку и прижалась к ней.
— Ну и глупо. Я пошутила насчет перегара.
Я замер от ее прикосновения, и у меня вновь закружилась голова. Однако не стал себя обнадеживать.
— Откуда ты их знаешь?
— Гудкова и Марка? — переспросила Злата, и меня неприятно укололо, что одного она назвала по фамилии, другого — по имени. Будто знала, кто кем будет в будущем. — По работе. Я работаю пресс-секретарем по связям с общественностью Департамента по науке.
Я покивал. Это-то я знал, заглядывал в вариатор, интересовался…
— Давно знакома?
— Третий день. Шеф меня к ним в качестве гида приставил, лимузин выделил… Говорит, открытие Гудкова того стоит.
Открытие стоило гораздо большего, но я не стал об этом говорить.
— А что они за прибор испытывали?
— Откуда мне знать? Я обычный пресс-секретарь, и мне положено знать только название той или иной научной темы. А потом, — Злата насупила брови и с наигранной иронией посмотрела на меня, — что это за допрос? Ты не шпион?
— А как же! — не остался я в долгу. — Из неолита, ты же знаешь. Можно еще один вопрос? Последний?
— Только не по науке.
— Не по науке.
— Тогда задавай.
— Каким образом я здесь оказался?
Злата усмехнулась и стрельнула в меня лукавым взглядом.
— Ребята начали за мной активно ухаживать, пригласили на пикник, и я, чтобы отвязаться, сослалась на то, что у меня сегодня свидание. Похоже, они не очень поверили в свидание и предложили взять моего парня с собой. Ты не возражаешь выступать в роли моего парня?
— Куда бедному неандертальцу деваться… — притворно вздохнул я, но на душе стало тепло.
Вот и разрешились все подозрения по поводу моей исключительности. Все оказалось до банальности просто. Настолько просто, как коту Тому потереться о ногу президента Кеннеди. Уж не в роли ли кота Тома выступает котище Сатана? С него станется…
— Пойдем на корму, ко всем, — предложила Злата.
Я повернул голову и посмотрел на корму. Веселье там начинало хлестать через край.
— Мне здесь как-то не по себе… — замялся я.
— Почему?
— Чужой на чужом празднике среди незнакомых людей…
На самом деле я лукавил — очень не хотелось вновь встречаться с Гудковым. Да и Марком тоже — как он на Злату смотрел… Хотелось быть со Златой наедине.
Злата помолчала, а затем вдруг выпалила:
— Тогда давай сбежим!
Меня бросило в жар, а потом в холод. Никогда раньше я не ощущал себя с женщинами подобным образом.
— А… А как мы отсюда выберемся?
— Без проблем. На холме стоит несколько такси.
Она потянула меня за руку и повлекла за собой к сходням. Мы поднялись по тропинке на холм, и среди скопления престижных иномарок на асфальтовом пятачке действительно оказалась парочка таксомоторов.
— И куда мы направимся? — спросил я.
— К тебе, — просто ответила она, и сердце у меня ухнуло куда-то в бездну.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Она была то трепетной, то страстной, отдаваясь не только телом, но и душой, и я полностью терял голову, сливаясь с ней воедино, как если бы мы были двумя половинками одного существа, которые долго искали друг друга и наконец-то. воссоединились.
До сих пор я относился к сексу прагматически, как к естественной физиологической акции, наподобие приема пищи. Приперло, пошел на Тверскую, снял проститутку, удовлетворил похоть и — свободен. Что может быть так, как со Златой, я и не догадывался. Представления не имел.
Она спала на моем плече, тихонько посапывая в ухо, ее левая грудь бесстыдно покоилась на моей груди, и сердце стучалось к моему сердцу. Сердца стучали в унисон, и я уже не мог разобрать, где мое сердце, где ее и не стали ли они одним целым. И было сладко, и было больно, и я, прагматик до глубины души, до мозга костей, человек, который по своей профессии обязан быть и оставаться эгоистом, который и был им, неожиданно понял, что есть в этом мире кроме меня еще одно существо, которое мне дороже себя самого.
И откуда это взялось на мою голову? Ничего хорошего ни мне, ни Злате наша связь не сулила. Не было у нас будущего. О каком будущем можно говорить, если я вне времени? Будь Злата хронером, мы могли бы эмигрировать в Благословенные Времена, Когда Луны Еще Не Было, но она местная, и служба стабилизации никогда не даст разрешение на ее эмиграцию…
Червячок рационализма проснулся в сознании, подточил хлипкий фундамент безосновательных грез, и воздушный замок рухнул, вернув меня в суровую реальность. Откуда я взял, что Злата испытывает ко мне такие же чувства? Быть может, я для нее рядовой эпизод, и таких, как я, у нее вагон и маленькая тележка. Вон как на нее Марк смотрел…
Осторожно, чтобы не разбудить Злату, я высвободил плечо и переложил ее голову на подушку. Затем встал.
Злата во сне глубоко вздохнула, обняла подушку, и на губах ее заиграла улыбка.
В душе все перевернулось, и я на цыпочках вышел из спальни. Значил ли я для нее что-нибудь или нет, не имело значения — у меня язык бы не повернулся предложить ей сменить жизнь в благоустроенном мире на жизнь в неолите. Посещение с особого разрешения службы стабилизации Благословенных Времен, Когда Луны Еще Не Было, произвело на меня гнетущее впечатление. Конечно, в сравнении с будущим, из которого я сбежал, неолит действительно выглядел благословенными временами, но жителю двадцать первого века они бы показались кромешным адом.
Только сейчас я понял, что натворил. Я-то ладно, зажму волю в кулак, напьюсь до состояния дров и как-нибудь переживу. Но если Злата… Нет, нет и нет! Надо рвать наши отношения, резать по живому для ее же блага. Ничего у нас быть не может… И не должно.
И все же кое-что я сделаю. Пусть будет у нее обо мне хоть какая-то память.
Я аккуратно прикрыл дверь в спальню, вышел в прихожую и, покопавшись в карманах куртки на вешалке, извлек бриллиант. Жаль, что перстенек заказать не успел… Оглянувшись, я увидел на полочке под зеркалом сумочку Златы и открыл ее.
Как и у каждой женщины, чего только не было в сумочке, но больше всего поражала большая, едва не с пол-литровую банку, коробка с надписью «Пудра». Странно, мне казалось, что в начале двадцать первого века женщины давно забыли о порошковой пудре и все как одна перешли на тональные кремы, но поди же ты… Впрочем, для меня и к лучшему. Брошу бриллиант в пудру, и Злата не скоро его обнаружит. Тогда, когда между нами все давным-давно травой зарастет.
Однако когда я открыл коробку, она оказалась не только пустой, но и чистой, будто вымытой. Ни пылинки пудры, ни ее запаха… Зачем тогда Злата таскает с собой пустую коробку? Женщина есть женщина, и нечего искать логики в вещах, которые она носит в сумочке.
Не став копаться в сумочке, я оглядел содержимое — ничего подходящего, чтобы спрятать бриллиант, не нашел и бросил камешек на дно. Авось когда-нибудь обнаружит. А потеряет — так тому и быть. Не угадал Иван-«небожитель»: не пригодился мне бриллиант в будущей жизни… Или именно это он имел в виду?
Закрыв сумочку, я постоял немного в прихожей, глянул в зеркало и тут же отвернулся. Видеть себя, мерзавца, не мог. Тогда я прошел на кухню, заглянул в холодильник. Пива не было, а водку, пока Злата здесь, пить не хотел. Набрал в чайник воды, поставил на плиту, достал из шкафчика банку растворимого кофе. Натуральный кофе меня, как и всех людей, бодрит, а растворимый почему-то расслабляет. Есть все-таки в реликтах что-то от постантов — мы тоже не совсем люди, и у нас наблюдаются зачаточные изменения метаболизма.
В ожидании, пока закипит вода, я подошел к окну и выглянул. С неба сияла половинка луны, и на плоской крыше панельной двенадцатиэтажки я увидел Сатану, и был он не один. Белая, лохматая кошечка, почти таких же размеров, что и Сатана, гордо восседала по центру крыши, а Сатана кружил вокруг нее, то униженно приседая на лапах, то замирая в охотничьей стойке. Кошечка не двигалась с места и только поворачивала голову вслед за Сатаной. Глаза у нее изредка вспыхивали янтарным огнем, а у Сатаны светились зеленым. Я непроизвольно перевел взгляд на оконное стекло и не увидел на нем привычных пятен кошачьего макияжа. Неужели страж научился двигать материальные предметы сквозь стекло? Вполне возможно, он постоянно учится…
Теплые ладони коснулись спины, я вздрогнул от неожиданности и повернулся.
— Что ты делаешь в полумраке? — сонно пробормотала Злата, прижимаясь ко мне. От прикосновения обнаженной груди меня будто током ударило.
— Кофе готовлю… — судорожно сглотнув, признался я. — Не спится. Будешь кофе?
— Не… Я спать хочу…
— Тогда иди спи.
— Не хочу спать с подушкой, хочу с тобой, — по-детски надув губы, капризно протянула она.
— Иди, я кофе попью и приду.
— Точно придешь?
— Куда я денусь, — усмехнулся я, с горечью понимая, что деваться куда-нибудь мне просто необходимо. Не для себя — ради нее.
— А что ты увидел за окном?
— Ничего.
Я попытался загородить собой окно, но она отвела мою руку, просунула голову под мышку и выглянула.
— Что значит ничего? Ночь, луна… — Она зябко передернула плечами. — Вид из окна какой-то странный, будто город мертвый. Ни огонька, ни души…
Я оглянулся и не увидел на крыше двенадцатиэтажки ни Сатаны, ни белой кошечки. Сгинули без следа. Вспомнилось, что говорил Марк о домашней кошке Златы, и в душу закралось смутное подозрение. Тогда я охватил ее голову ладонями, повернул к себе и заглянул в лицо. Ничего общего с чертами лица сэра Джефри не было, разве что немного широковатая переносица. Определенно паранойя.
— Егор… — прошептала Злата. Ее глаза затуманились, она обмякла в моих руках.
— Что?
— Я тебя люблю…
И мое твердое намерение бесповоротно и навсегда разорвать наши отношения рухнуло в прорву.

Проснулся я в прекрасном настроении и впервые без побудки биологическим хронометром. В окно ярко светило солнце, и я впервые по-настоящему ощутил, что такое счастье. И поступаться им не собирался. Ночное намерение радикальным образом порвать со Златой растаяло легкой дымкой. Будь что будет. Живем один раз.
Приподнялся на локте, обернулся и обмер. Златы рядом не было, а на скомканной простыне лежала записка.

«Люблю. Целую. Вечером буду»

Я улыбнулся, и хорошее настроение вновь заполонило душу. Напевая бравурный мотивчик, вскочил с постели и, босиком шлепая по паркету, направился в ванную.
В гостиной на диване в обычной позе сфинкса возлежал Сатана. Шерсть на котище слегка серебрилась, будто припорошенная белой пылью.
— Ты опять пользовался моей зубной пастой?! — ахнул я.
Сатана повернул ко мне голову и одарил сумрачным взглядом. Ехидной улыбки Чеширского Кота на его морде не было.
Я шагнул к Сатане и провел рукой по мнимой шерсти. Пыльца с шерсти не осыпалась, и к ладони ничего не прилипло. Сатана приоткрыл пасть, показал клыки, предостерегающе зашипел, и я поспешно отдернул руку. Откровенной угрозой пренебрегать не стоило. Впервые я видел Сатану в подобном состоянии.
— Все, все, не трогаю, в твои дела не вмешиваюсь… — отступил я, недоумевая, что бы это могло означать. Тем не менее ему не удалось испортить мне настроение.
— Бывает тополь серебристый, — сказал я, — а у меня кот серебристый… Серебри-истый Сатана-а-а! — пропел на манер арии Мефистофеля и направился в ванную комнату.
Недоумение только усилилось, так как зубная паста оказалась на месте и нетронутой. Впрочем, какое мне дело до макияжа Сатаны? Он «сам с усам», и я ему не указ. Нечего забивать голову по пустякам и портить прекрасное настроение.
Продолжая напевать себе под нос, я принял душ, почистил зубы, побрился. В последнее время Сатана перестал принимать душ вместе со мной, не пришел он и в этот раз, хотя я часто слышал, как он подзаряжается кинетической энергией в одиночестве. Неужели, повзрослев, стал стесняться, или я ошибся в его поле? Половых индикаторов, которые все коты выставляют напоказ, высоко задрав хвост, я у него не замечал. Как же, разберешь, какого оно пола, при длинной густой шерсти и ее могильной черноте. Теперь, правда, черноте с проседью.
Я надел махровый халат и, вытирая голову полотенцем, открыл дверь.
— Иди, купайся! Смой с себя пыль… — позвал я, убрал от лица полотенце и осекся.
В гостиной за столом сидел таймстебль Воронцов, и был он мрачнее тучи. Лоснящееся пупырчатое лицо подергивалось, отчего казалось, что пупырышки маленькими вулканами попеременно извергают из себя слизь.
Настроение мгновенно испортилось. Прощай, несбывшиеся мечты…
— Что ты мне еще предложишь?! — разъяренно прошипел Воронцов.
Я аккуратно повесил полотенце, вышел из ванной комнаты и закрыл дверь. Сатана индифферентно возлежал на диване и спокойно наблюдал за нами. Таймстебль принял предложение искупаться на свой счет, и я не стал его разубеждать.
— Чем обязан? — глухо спросил я, прекрасно сознавая чем.
— А как, по-твоему, чем? — процедил сквозь зубы таймстебль.
— Опять деньги понадобились? — нагло поинтересовался я. А что ещё оставалось делать? Нападение — лучшая политика, когда загоняют в угол.
— Голову мне не морочь! — сорвался на крик Воронцов. — Зачем ты встречался с Гудковым?! Знаешь, что тебе грозит?
И тогда на меня снизошло ледяное спокойствие. Чему быть, того не миновать.
— Вы пришли исполнять приговор? — ровным голосом спросил я. — Так в чем дело, чего медлите? Насколько мне известно, в данном случае не полагается суточная отсрочка.
Не знаю, какой реакции ожидал от меня Воронцов, но явно не этой. Он недоуменно заморгал, осел на стуле, голова втянулась в плечи, а на них легли подрагивающие от негодования щеки. Губы задергались, но нужных слов он найти не мог и от этого стал ещё больше похож на жабу.
— Пойду-ка переоденусь, — воспользовался я заминкой и направился в спальню, — а то в махровом халате как-то неудобно отправляться в последний путь.
Обойдя стол, я прошел мимо Сатаны и требовательно заглянул ему в глаза. Он ответил спокойным, равнодушным взглядом, и стало понятно, что «последнего пути» пока не предвидится.
Что и подтвердил Воронцов, возмущенно гаркнув вслед, когда я закрывал за собой дверь в спальню:
— Он еще шутит! Шутник нашелся!
Не отвечая на реплику, я неторопливо оделся, причесался и только тогда вернулся в гостиную. Демонстративно миновал набычившегося таймстебля и сел за его спиной на диван рядом с Сатаной.
— Нуте-с, и что же вы со мной собираетесь делать? — спросил я в спину Воронцова, поглаживая Сатану. Сатана довольно заурчал.
Воронцов яростно засопел, развернулся на стуле, Пару секунд он испепелял нас с Сатаной взглядом но затем отвел глаза и, перейдя на «вы», подчеркнуто официальным тоном сказал:
— Учитывая ваши заслуги перед службой стабилизации, а также тот факт, что встреча с основателем хронофизики не привела к флуктуационным всплескам, исполнение приговора решено отсрочить.
Я немного помолчал, поглаживая Сатану по загривку, а затем спросил вкрадчивым тоном:
— Простите, за какие-такие заслуги?
В сердитых глазах таймстебля что-то мигнуло.
— А вы не догадываетесь?
— Я не гадалка, чтобы догадываться, — сказал я, отвернулся от Воронцова и почесал Сатане подбородок. Котище прищурил глаза и заурчал громче. — Но предположение имеется…
До сих пор так и не понял и вряд ли когда пойму, зачем Сатане нужна столь точная имитация кота. Мимикрия на высшем уровне.
— И что же вы предполагаете?
— А предполагаю я, что Сэм Рудаков не просто так напал на меня в сквере среди ночи.
— Верно предполагаете, — неожиданно легко согласился таймстебль.
Но я ему не поверил. То есть то, что меня намеренно подставили под ограбление в сквере, не вызывало сомнений, но то, что убийство Рудакова являлось той самой «заслугой» перед службой стабилизации, противоречило самому факту подстроенной встречи. После ограбления я засветился флуктуационным следом, а не Рудаков, и предложенная таймстбелем помощь по исправлению флуктуации была не чем иным, как вербовкой меня службой стабилизации. Вопрос, зачем? Неужели именно для этого случая? Чтобы я беспрекословно выполнил какое-то задание и не артачился. Но я заартачился. Очень не люблю, когда меня используют, особенно втемную.
Похоже, Воронцов не ожидал отпора, думал, испугаюсь вытирки и соглашусь на все, что прикажут. А когда я начал сопротивляться, ему пришлось импровизировать с моими «заслугами», но получилось весьма коряво.
— А если это заслуга, — поглаживая Сатану, продолжил я, — то за что вы содрали с меня пятьдесят тысяч?
Я отвел взгляд от Сатаны и в упор посмотрел в глаза Воронцова. Он не выдержал и смешался.
— Интересно, — раздумчиво протянул я, — что вы делаете с долларами? Едите? Они что, вкуснее газет, напечатанных со свинцовых матриц?
Не знаю почему, но мои слова возымели обратное действие. Воронцов выпрямился, подобрался, взгляд мутных глаз стал прямым и требовательным.
— Что ж, отбросим сантименты, — тяжело роняя слова, проговорил он. — С Рудаковым дело прошлое… Забудьте и не пытайтесь увиливать, Егор Николаевич. Сейчас речь идет исключительно о вашем преступлении. Желаете искупить вину делом или..?
Таймстебль насмешливо посмотрел на меня и заломил бровь.
Я подумал. Воронцов прав: мой теперешний проступок обжалованию не подлежал, и мне не отвертеться… Похоже, к моей встрече с Гудковым служба стабилизации не имела никакого отношения, но, благодаря этому, таймстебли заполучили гораздо более весомый аргумент, чем подстроенное ограбление в сквере.
— Опять кого-то надо пришить? — глухо поинтересовался я, оставив в покое Сатану.
— Зачем прямо так, — довольно заулыбался таймстебль. Он почувствовал, что с крючка мне не сорваться. — Дело выеденного яйца не стоит. К тому же напрямую по вашей специальности. Нужно прыгнуть в прошлое и за полчаса до катастрофы изъять из одного дома такую себе невзрачную папочку с документами. Клиента не будет, так что в этот раз вам не придется брать грех на душу…
При словах «грех на душу» он фыркнул, хотя его фырканье было больше похоже на хрюканье. Кажется, он был в курсе моих душевных переживаний по поводу убийства Сэма Рудакова. Любопытно, что он обо мне ещё знает? Неужели всю подноготную? Похоже…
— Если все так просто, то зачем вам нужен именно я?
Воронцов передернул плечами.
— В принципе можно использовать и кого-либо другого, — согласился он. — По нашим расчетам, никаких особых флуктуаций при этом случиться не должно. Но! Но в переломной точке мы хотим строго соблюсти хронологическую идентичность. Знакомы с эффектом «кота Тома»? Редкая по ювелирности флуктуация в переломных точках временного континуума, способная кардинально изменить ход истории.
Меня будто током ударило. Вот оно! Выходит, все, что должно случиться со мной, уже было и записано в анналах истории… Вот, значит, что имел в виду Воронцов, когда подметил мою хроноадаптацию к местному временному континууму.
— О чем задумались, Егор Николаевич?
— Перевариваю словосочетание «хронологическая идентичность»… — буркнул я.
— Это — сколько угодно! — довольно хихикнул Воронцов. Будто квакнул. — Итак, что вы надумали?
— У меня есть выбор?
Воронцов расплылся в довольной улыбке и широко развел руками.
— Увы!
— Куда тогда деваться… Давайте вводную.
— Это мы завсегда с большим удовольствием. Пересаживайтесь к столу.
Я тяжело вздохнул, посмотрел на Сатану. Котище повернул ко мне голову, но не стал кивать, а по-кошачьи прищурил глаза. Быть может, Воронцов и знал всю подноготную моей как прошлой, так и будущей жизни, но о сущности Сатаны не имел ни малейшего представления. Однозначно.
— К столу так к столу… — пробурчал я, встал с дивана и сел за стол напротив таймстебля.
— Котика будет с кем оставить? — спросил Воронцов и плотоядно посмотрел на Сатану. — Наслышан о нем, но первый раз вижу. И правда, хороший ням-ням…
Плевать мне было на его «ням-ням», поэтому я не сразу уловил смысл сказанного. А когда понял, мурашки побежали по спине.
— Что значит, с кем-то оставить? — треснутым голосом поинтересовался я.
— Со знакомым или… — таймстебль растянул губы в пошлой улыбке, — или знакомой. Командировка у вас будет долгой… — И только когда он произнес «долгой», до него дошло, какую глупость он сморозил. Щека дернулась, лицо перекосилось в недовольной гримасе. — Недели на две.
— На две недели моего локального времени, — повысив тон, уточнил я, — но при чем здесь местное время?
Вопрос слетел с языка, и только затем я подумал, что нечего рот раскрывать, не подумавши. Язык мой — враг мой. Сам дал подсказку, а надо было подождать его присказку.
Воронцов не преминул воспользоваться моей оплошностью.
— Здесь тоже пройдет две недели, — сказал он, и по тому, как забегали его глазки, я понял, что он лихорадочно ищет версию, почему я не должен показываться в Москве две недели.
— Почему? — потребовал я объяснения.
— Почему? Потому… Потому, что эти две недели Гудков будет находиться в Москве, а мы не хотим, чтобы вы продолжали с ним «случайно» встречаться.
Ответ был аргументированным, но от него за три версты несло фальшью. По прищуренным глазам таймстебля, лучащимся самодовольством, стало понятно, что еще минуту назад ничего подобного в его голове и в помине не было.
Я глянул на Сатану. Котище был сама невозмутимость, и мое эго подтвердило его полное спокойствие. И ещё я понял, что назад мне в эту квартиру не вернуться… Однако демонстрировать свое понимание не стоило, и я переменил тему.
— Да уж не с вами… — пробурчал я.
— Что не со мной?
— Кота не с вами оставлю! — повысил я голос, — Неизвестно, кто кого ням-ням.
— Зачем вы так… — притворно возмутился таймстебль, исподтишка бросил на Сатану заинтересованно гастрономический взгляд и снова посмотрел на меня. — Мы котов не едим…
Врал он неумело. Живых котов постанты не ели, но падаль недельной давности была для них деликатесом. Я представил, что было бы, если бы на самом деле получилось оставить Сатану один на один с таймстеблем, и усмехнулся. Жаль, что это невозможно.
— Зато он питается исключительно блюстителями стабильности, — заверил я. —  Видите, какой вымахал на вольных харчах?
В подтверждение моих слов Сатана приподнялся на диване, потянулся, выгнул спину и посмотрел на таймстебля не менее плотоядным взглядом, чем тот на него. Затем лениво зевнул во всю пасть, показав громадные белоснежные клыки, и в глазах на мгновение пыхнул кровавый блеск помады Вероники Львовны. Умеет, сволочь, когда надо, страх навести.
— Да уж… — поежился Воронцов и, похоже, навсегда потерял интерес к Сатане как к гастрономическому блюду. — Впечатляет… Давайте не будем отвлекаться.
Сатана пренебрежительно фыркнул и снова разлёгся на диване.
— Давайте, — согласился я.
Воронцов нагнулся, достал из-под стола кейс, открыл его на коленях так, чтобы я не видел содержимого, и бросил на стол большую цветную фотографию.
— В этом домике вам придется искать злополучную папочку.
Фотоснимок был похож на рекламный проспект: посреди небольшого атолла стоял симпатичный двухэтажный коттедж с большим, чуть ли не с волейбольную площадку, балконом на четырех высоких сваях. Слева от коттеджа сиротливо росли две чахлые пальмы, а справа высилась мачта ветряка и водонапорный бак на решетчатой ферме. Со всех сторон островок окружила лазурная гладь океана, а сверху сияло пронзительно-голубое небо.
— Где конкретно: в комоде, в ящиках стола, в сейфе? — профессионально поинтересовался я. — На первом этаже, на втором?
— Что вы, право, Егор Николаевич… — пожурил таймстебль. — У вас громадный опыт работы, а задаете наивные вопросы. Вероятность определения конкретного местоположения часто используемого предмета столь мала, что папочка может оказаться где угодно.
Он был прав, но во мне угнездилось чувство какого-то подвоха, какого-то несоответствия… Определенно что-то не складывалось, было не так. Я взял фотографию, поднес к глазам и внимательно рассмотрел. Кажется, этот островок я где-то видел, правда, немного в другом ракурсе… Но не вид островка вызывал недоумение.
— Если так, то откуда у вас уверенность, что папочка вообще находится в коттедже?
— Егор Николаевич!.. — иронично покачал головой таймстебль. — Зачем уж так, совсем по-детски? Папочка всегда находится при хозяине, поэтому вероятность нахождения ее в коттедже составляет девяносто девять процентов. А вот вероятность того, что она лежит на столе, в ящике стола или еще где-нибудь, — менее десяти процентов. Это вам не обеденный стол, который с девяностодевятипроцентной вероятностью должен стоять посреди гостиной.
И он опять был прав, мало того, не преминул уколоть мою профессиональную гордость.
И вдруг я понял, в чем заключается несуразица. и это было настолько ошеломляюще, что я отпрянул от стола, с девяностодевятипроцентной вероятностью стоящего посреди гостиной, и в упор посмотрел на Воронцова. Несуразица заключалась не в островке, не в коттедже, который я вроде бы где-то видел, а в самой фотографии.
— Что это?
Я ткнул в фотографию пальцем.
— Это? — удивился Воронцов. — Это коралловый остров.
Я молчал, требовательно глядя ему в глаза.
— В Индийском океане, — добавил он.
Я молчал.
— Атолл, по-иному.
Я молчал.
— На нем коттедж… — не очень уверенно продолжил Воронцов. Он определенно не понимал вопроса и наконец не выдержал: — А в чем, собственно, дело?
— Вы полагаете, что пиллиджеру именно так дают вводную? Сообщите время и координаты места, а я сам разберусь.
— Ах вот в чем дело! — понял он, забрал со стола фотографию, бросил в кейс и насмешливо скривил губы. — Несите вариатор.
Я сходил за вариатором, принес, водрузил на стол. Когда проходил мимо Воронцова, он предусмотрительно закрыл кейс, но стоило мне снова сесть, опять открыл.
— Время и координаты острова, — потребовал я, включая вариатор.
— Пожалуйста, — пожал плечами таймстебль. — Мальдивские острова, двадцать четвертое декабря две тысячи четвертого года, девять часов утра по местному времени.
Даже так… Памятная дата. Я проводил предварительные проработки по цунами две тысячи четвертого года в Индийском океане, но пока не решил, каким объектом заняться в следующий раз: отелями на побережье Суматры во время этого цунами или Новым Орлеаном во время урагана Катрина.
— Вы что, не поняли? — повысил я голос и отплатил ему той же монетой: — Или в первый раз общаетесь с вариатором? Мне нужны точные координаты острова.
Мой укол в цель не попал, наоборот, развеселил Воронцова.
— Хотите знать широту и долготу? — хмыкнул он. — А вы попробуйте вначале увидеть все острова в этот день и в этот час. Знаете, как смотрится цунами из стратосферы? Необычайно красивое зрелище. Из космоса выглядит похуже.
Я скрипнул зубами, но спорить не стал. Принципиально, в отместку за то, как он прикрывал от меня содержимое кейса, отвернул экран вариатора от таймстебля, ввел дату, а затем запросил общую панораму Мальдивских островов.
Экран странно замигал, на мгновение мелькнула картинка поверхности Индийского океана с высоты тридцати километров, но она тут же сменилась сплошной чернотой с мигающей красной надписью:

ВНИМАНИЕ!
ДАННАЯ ПРОСТРАНСТВЕННО-ВРЕМЕННАЯ
ЗОНА ЯВЛЯЕТСЯ ЗАПРЕТНОЙ!
ЛЮБОЕ НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ
ПРОНИКНОВЕНИЕ В ЗАПРЕТНУЮ ЗОНУ
ПРЕСЛЕДУЕТСЯ ЗАКОНОМ!

— И как вам панорама? — усмехнулся Воронцов.
Я бросил на него хмурый взгляд, ничего не сказал, снова обратился к вариатору и поменял в пространственных координатах задания — Мальдивские острова на Суматру.
В то злополучное утро стояла прекрасная солнечная погода, и десятки тысяч туристов со всего мира заполонили побережье, однако я их не увидел: чтобы показать панораму всего острова, вариатор предоставил экспозицию с высоты сорока километров. С этой высоты невооруженным глазом вообще трудно определить, обитаема Земля или нет. Цунами достигло Суматры в восемь часов пятьдесят пять минут утра по местному времени, в моем же запросе значилось девять часов, когда девятиметровая волна уже пять минут крушила побережье провинции Банда-Асех. На экране вариатора цунами выглядело едва заметной, идеально вычерченной дугой более темной воды, эховым фронтом подводного землетрясения степенно продвигавшейся на восток. Наткнувшись на остров, дуга начала прогибаться, и по западному побережью, в местах соприкосновения волны с сушей, покатились, разбегаясь налево и направо, мерцающие белесые точки бурунов. Из стратосферы цунами выглядело красиво, но, прорабатывая возможность новой акции, я вблизи видел, как выглядит океанский вал, вызванный тектоническим сдвигом. Лев красив издалека, и только до тех пор, пока не увидит в тебе добычу.
Полгода назад, проводя предварительный просмотр последствий цунами, я ограничился Таиландом, Суматрой и вскользь прошелся по Шри-Ланке. По сравнению с Таиландом и Индонезией, разрушения на побережье Шри-Ланки не представляли для пиллиджера интереса, поэтому ни Мальдивские острова, ни побережье Африки я рассматривать не стал. И напрасно. Как пиллиджеру мне бы это ничего не дало, зато узнал бы, что Мальдивские острова объявлены службой стабилизации запретной зоной и сейчас не выглядел бы дураком.
Я выключил вариатор, закрыл его и отодвинул на край стола.
— Продолжим вводную? — ехидно поинтересовался Воронцов.
Не глядя на таймстебля, я задумчиво побарабанил пальцами по столу. Ох и не нравилось все это мне… Воронцов никогда не вызывал к себе теплых чувств, а его задания были и того горше. А если добавить завуалированный намек, что я сюда никогда не вернусь…
— Какие у меня гарантии?
— Гарантии?! — безмерно удивился Воронцов. Реденькие брови задрались на морщинистый покатый лоб. — А отсроченного приговора недостаточно?
Заявление было настолько наглым, что на иронию меня не хватило.
— То есть после акции приговор будет приведен в исполнение?
— Ну зачем вы так… — осуждающе покачал головой Воронцов. — Это известная практика службы стабилизации — держать под дамокловым мечом всех наемных исполнителей. К крайним мерам мы прибегаем только в случаях открытого неповиновения.
В этот раз он говорил серьезно, глаз не отводил, но я ему, как всегда, не верил.
— А где гарантии, что вы говорите правду?
— Мое слово. Ваше дело — верить ему или не верить, но письменных гарантий мы не даем.
Я тяжело вздохнул.
— Таким образом, если вы говорите правду, то всю оставшуюся жизнь мне придется ходить на цыпочках, с оглядкой на службу стабилизации, туда ли я ступил?
Таймстебль развел руками.
— Все мы смертны…
Я помолчал, наливаясь злостью.
— Насчет неизбежности смерти вы правы, — наконец мрачно изрек я. — Вы тоже не вечны. И, быть может, умрете раньше меня… Сейчас.
Я поднял глаза на Воронцова, а затем выразительно перевел взгляд на Сатану. Сатана встал на диване, ощетинился и приоткрыл пасть, показав белоснежные клыки. Взгляда с таймстебля он не сводил, и глаза начали наливаться кровавым светом.
— Э… — обомлел Воронцов, переводя испуганный взгляд с меня на Сатану. — Вот только этого не надо! — плаксиво взмолился он, а руки лихорадочно зашарили по карманам в поисках нуль-таймера.
Но я опередил его. В прыжке со стула скользнул по столешнице и ударил прямой ладонью в кадык. Удар в прыжке никогда не получается сильным — нет размаха, нет упора, — однако и такого оказалось достаточно, чтобы таймстебль икнул, закатил глаза и кулем сполз на пол.
Перескочив через стол, я нагнулся над телом, готовый к следующему удару, но больше не потребовалось. Воронцов лежал без сознания. Хлипкие, однако, постанты. Удар, можно сказать, комариный, не чета тому, которым я послал в нокдаун уборщика-негра в башне Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.
Сатана фыркнул, я обернулся и увидел, как он снова лениво укладывается на диван. По его морде блуждала саркастическая улыбка Чеширского Кота. Естественно, в мой адрес.
— По-твоему, не стоило? — поинтересовался я.
Сатана уничижительно сощурился, величественно отвернулся, и я понял, что не стоило.
— Не стоило, видите ли, по его мнению! — сварливо пробурчал я. — Что же мне, безропотно соглашаться? Идти на задание как баран на заклание?
Сатана широко зевнул и шумно вздохнул. Надоели ему мои сентенции, да деваться от меня некуда. И тогда я впервые подумал, что не только он ко мне привязан, но и я к нему, и еще неизвестно, кому хуже. И зачем вообще это нужно. Иван-«небожитель» знал зачем, даже меня просветил на этот счет, но было большое сомнение, что Сатана приставлен ко мне исключительно в качестве стража. Нет, обязанности телохранителя Сатана исполнял, и исполнял исправно, но в то же время слишком был самостоятелен и своенравен, чтобы я поверил, будто это его единственное предназначение. К тому же главное. Было еще что-то, чего я до поры до времени понять не мог, а только предчувствовал. Как в свое время не верил я в сказку Воронцова, что в случае с Сэмом Рудаковым таймстебль помог мне исключительно из личных меркантильных соображений. И я в конце концов оказался прав. Сейчас же зародилось подозрение, что страж не защитил меня при ограблении вовсе не потому, будто не успел освоиться в нашем мире. Было что-то еще, более важное, основная задача Сатаны, ради которой он появился тут, и, быть может, все они заодно: «люди на одно лицо», блюстители стабильности и межвременная тень. Один я не в курсе, что за игрища затеяли со мной и зачем.
Я обшарил карманы таймстебля, нашел нуль-таймер и бросил его к Сатане на диван. Затем схватил Воронцова за ворот, поднял с пола, усадил на стул и брезгливо потрепал по лоснящимся щекам. Таймстебль вздрогнул всем телом, открыл глаза и очумело уставился на меня. И это мне сразу не понравилось. Непохоже, что он терял сознание, скорее, прикидывался. Как таракан, оказавшись на спине, изображает из себя дохлого.
— Не советую меня убивать… — затравленно выдохнул он. — Последствия для вас могут быть самыми плачевными…
— Да неужели?! — изумился я и гадливо вытер испачканные слизью руки о его рубашку. — И что может быть хуже висящего надо мной приговора? Замена вытирки из времени на повешенье или электрический стул? Плачевнее не придумаешь. Впечатляет!
Таймстебль икнул, не нашелся, что сказать, и замер на стуле, по-жабьи моргая глазами и не сводя с меня взгляда. Дерьмовые все-таки создания, постанты… И умом не блистают. Эх, если бы человечество заранее знало, в кого оно эволюционирует… С другой стороны, горилла не более лестно оценивает конституцию человека, чем я постанта. С точки зрения гориллы, человек тщедушен, безволос, неприспособлен к жизни в джунглях…
М-да, лучше не представлять себя на месте гориллы. Homo sapiens, как ни претенциозно наименование, все-таки звучит гордо.
Я почувствовал жжение в ладонях, посмотрел и увидел, что они покраснели. Как ни тщательно вытирал я руки о рубашку таймстебля, но что-то все-таки осталось. Ядовитая у постантов слизь, что ли?
— Сиди и не рыпайся, — приказал Воронцову и направился в ванную комнату.
Мыл я руки долго и тщательно, израсходовав пол-флакона жидкого мыла. Жечь ладони перестало, но краснота не проходила. Тогда я обработал ладони витаколлагеном, подождал пять минут, снова вымыл руки с мылом и тщательно вытер. Краснота с ладоней исчезла, и кожа, регенерировав, стала как прежде. Даже лучше — как у младенца, с повышенной тактильной чувствительностью.
Когда я вернулся в гостиную, Воронцов неподвижно, будто привязанный, продолжал сидеть на стуле в неудобной позе, с тоской в глазах наблюдая, как Сатана, изображая из себя игривого кота, разбирается на диване с нуль-таймером. Глубокие борозды от когтей и зубов на корпусе нуль-таймера говорили о том, что прибору уже никогда не суждено быть использованным по прямому назначению.
— Хороший котик, — похвалил я Сатану и перевел взгляд на таймстебля. — Не находите?
Воронцов этого не находил, но благоразумно промолчал.
— Что вы сидите, как куль с дерьмом? — сказал я, усаживаясь напротив. — Расслабьтесь. Ваша смерть пока откладывается. На неопределенное время.
Воронцов пошевелился на стуле, сел прямо, с натугой сглотнул и спросил сиплым голосом:
— Чего вы хотите?
— Чего хочу? А вы не поняли? Повторяю: гарантий своей безопасности.
Воронцов покивал.
— В каком виде?
Я открыл рот, да так и застыл. Нет, не прав я был, когда отказывал постантам в уме. Никаких гарантий, кроме словесных обещаний, я получить не мог. А словам верить не привык. Я сам себе не верил, что тогда говорить о других? Ночью давал себе клятвенное обещание порвать со Златой, а что вышло на поверку?
При воспоминании о Злате неприятно заныло сердце. Похоже, так и получится, как я зарекался ночью, только помимо моей воли. На душе стало пусто и тоскливо, и уже больше ничего в жизни не хотелось. Будь что будет…
— По-онятно, — мрачно протянул я. — Что вы можете предложить?
— Только то, что обещал, — сказал Воронцов. Он оправился от страха, но вел себя корректно и впервые разговаривал со мной без ехидства и ноток превосходства. Как равный с равным. — Отсрочку приговора на неопределенное время.
Я отрицательно покачал головой.
Воронцов вздохнул.
— Обещаю поговорить с руководством, чтобы с вас сняли обвинение и после выполнения миссии оставили в покое. Однако не уверен, что руководство на это пойдет. К сожалению, это все, что могу обещать.
Говорил он спокойно, уверенно, не юлил, златых гор не сулил, и я впервые почувствовал к таймстеблю нечто вроде уважения. Хотя какое может быть уважение к жабе?
Я подумал. Хорошо подумал, но ничего путного в голову не пришло. Сейчас служба стабилизации может обещать все, что угодно, а после выполнения миссии поступить со мной как заблагорассудится. Пиллиджером больше, пиллиджером меньше…
— Для начала вы вернете мне пятьдесят тысяч, — сказал я. Не столько было жалко своих денег, как лишний раз хотелось проверить искренность Воронцова.
— Хорошо, — согласился он. — Но попозже. Сейчас при мне таких денег нет.
Он скосил глаза на кейс, и только тогда я сообразил, что не мешало бы проверить содержимое кейса, пока таймстебль лежал на полу без сознания. Или прикидывался, что был без сознания. Все мы сильны задним умом.
— Ладно, — махнул я рукой. — Давайте вводную…
— Вот и договорились, — облегченно перевел дух Воронцов. Он поставил кейс на колени, открыл и бросил на стол черный запечатанный конверт.
Я взял конверт, хотел открыть, но Воронцов меня остановил.
— Пока не вскрывайте! У вас память хорошая?
— До сих пор не жаловался, — пожал я плечами. Обладал я навыками включать краткосрочную фотографическую память, и по лицу таймстебля понял, что ему это известно. Тогда зачем спрашивал?
— Вскроете конверт и прочтете задание, когда уйду, — продолжил он. — Имейте в виду, что упаковка герметичная и через пять минут листы самопроизвольно деструктурируются в пыль. Поскольку вы будете действовать в переломной точке пространственно-временного континуума, прошу запомнить все предписанные вам действия и ни на йоту не отклоняться от них. Надеюсь, объяснять, чем отступление от сценария задания грозит не только вам, но и реальности, мне не нужно?
Я кивнул.
— Вот ваш джамп, — сказал таймстебль, достал из кейса джамп и послал его по столешнице в мою сторону.
Я подхватил его, посмотрел. Это действительно был мой джамп, точнее, тот, который «подарил» мне Воронцов вместо разбитого. Интересно, а каким образом он очутился в его кейсе, если вчера был в моем кармане? Я с недоумением посмотрел на Воронцова, и он впервые, после того как пришел в себя, позволил себе улыбнуться.
— Зная вашу непредсказуемость… — Воронцов повел головой, потрогал горло, кашлянул. — Джамп перепрограммирован по строго заданной схеме. Сейчас он работает исключительно как мобильный телефон. Скачки будут совершаться по заданной программе независимо от вас: за минуту до прыжка замигает кнопка «ОК» и тогда вы будете иметь две возможности: либо нажать на кнопку и прыгнуть немедленно, либо через минуту вы прыгнете автоматически. Никакие другие прыжки невозможны. Блокировка с джампа будет снята, когда вы вернетесь с задания. Вам понятно?
Я снова кивнул. Похоже, мне уготована роль марионетки. Пойди туда, сделай это и — ни шага в сторону. Что ж, если это записано в скрижалях истории… то куда деваться?
— Кстати, будьте с джампом поаккуратнее, не намочите: он боится морской воды, — словно бы мимоходом заметил Воронцов, но при этом сделал многозначительную паузу, и я поневоле в очередной раз кивнул.
— Ваш билет на чартерный рейс. — Воронцов извлек из кейса билет и передал мне. — Вылет… — Он посмотрел на настенные часы. — Вылет через пять часов.
— А обратный? — спросил я, не притрагиваясь к билету. Не нравился мне полет в один конец.
— Обратный получите, когда выполните задание и отдадите папку с документами.
Не верил я Воронцову ни на йоту, но выбора не было. Взял билет, изучил его, и брови сами собой полезли на лоб.
— Вылет по местному времени? — безмерно удивился я и недоверчиво уставился на таймстебля.
— Да. — Ни тени улыбки не проступило на лице Воронцова. Он смотрел на меня пристальным, колючим взглядом, не терпящим возражений. — Поскольку вам предстоит акция в переломной точке пространственно-временного континуума, то прыжков будет всего два. Оба на острове: туда, а затем обратно. Локализация пространственной точки прыжка позволит минимизировать возмущения пространственно-временного континуума до пределов, которые невозможно зафиксировать.
Последнее утверждение было вилами по воде писано, так как во время скачка никогда не перемещаешься в пространстве, но я не придал этому значения. Не силен в области регистрации несанкционированных скачков — пусть у блюстителей стабильности голова болит.
— Места там прекрасные, райский уголок, — продолжал таймстебль. — Отдохнете две недельки, подзагорите, здоровья наберетесь… Вы в океане не купались?
— Не довелось, — буркнул я, не став уточнять, что море я только издали видел. Не тянуло меня к водным просторам, которых там не было, из-за чего до сих пор не мог выбрать, где лучше проводить акцию: в Новом Орлеане после урагана Катрина или в Индонезии после цунами.
— Покупаетесь, получите незабываемые впечатления. Еще и спасибо скажете. А когда вернетесь, Гудкова в Москве уже не будет. — Воронцов закрыл кейс и поставил на пол. — Все понятно? Вопросы есть?
— Есть. Вид папочки, которую мне предстоит умыкнуть, и что в ней?
— Фотография папочки находится в задании. А что в ней, вам лучше не знать.
Я скривился.
— А вдруг она окажется пустой?
— Исключено, — снисходительно усмехнулся Воронцов. — Но если вас так интересует… Описание и схема одного прибора, который из-за гибели изобретателя во время цунами будет создан через сто пятьдесят лет. Знакомиться с содержимым не советую. Во избежание.
Он выразительно посмотрел на меня, и я понял: если ознакомлюсь с содержимым папки, ничто не спасет меня от приведения приговора в исполнение. Но вся беда в том, что я не был уверен в обратном.
— Еще вопросы?
— Пока нет.
— Тогда оставляю вас- Воронцов встал из-за стола, подхватил с пола кейс- Знакомьтесь с заданием, решайте свои местные проблемы, — он кивнул в сторону Сатаны, — а через два часа жду вас у дома на стоянке такси.
— Собираетесь меня провожать?
— Обязательно! Пока не увижу, что вы сели в самолет и улетели. Кстати, учтите, на островах у вас будут негласные сопровождающие, поэтому оставьте дома нуль-таймер и вариатор. Никакой, подчеркиваю, ни-ка-кой хроноаппаратуры, кроме джампа, при вас быть не должно, и не вздумайте своевольничать!
Он повернулся и, не прощаясь, зашагал к выходу.
— Надеюсь, вы принесете деньги через два часа? — спросил я его в спину. — Коли отдыхать на Мальдивах, то на широкую ногу.
— Всенепременно! — заверил он, не оборачиваясь.
Провожать я не стал. Если сумел проникнуть в квартиру, то знает, как из нее выйти. Посидел, подумал, взял в руки конверт и посмотрел на Сатану. Котище был само спокойствие и невозмутимость.
— Будешь знакомиться или через подсознание узнаешь? — спросил я, помахав конвертом.
Сатана не ответил, никаким движением не отреагировав на вопрос. Ни загадочной улыбкой Чеширского Кота, ни фырканьем. Лежал и, прищурив глаза, равнодушно смотрел на меня.
— Быть может, ты уже в курсе? — снова спросил я.
Но Сатана и на этот вопрос не отреагировал.
— Вот и я думаю, что не только в качестве телохранителя ты ко мне приставлен… — вздохнул я и открыл конверт.
Задание представляло собой стенограмму моих разговоров с момента прибытия на остров Мале, и лишь изредка ремарками были прописаны мои действия. Я бегло ознакомился с текстом, а затем, когда листы и пара фотографий рассыпались в прах, закрыл глаза и, воспроизведя в памяти текст, принялся основательно прорабатывать свои действия, перегружая текст стенограммы из фотографической памяти в долгосрочную. Быть может, таймстебль Воронцов сдержит слово, поговорит с руководством службы стабилизации, и после акции меня отпустят на все четыре стороны. А что мне оставалось делать? Единственное — надеяться…
Закончив проработку, я аккуратно смел со столешницы пыль рассыпавшихся документов в конверт и выбросил в мусорное ведро. Затем принялся собираться. Хорошо, что летел на Мальдивы летом, -  не надо брать зимних вещей… И все же, укладывая в сумку рубашки, шорты, футболки, плавки, я ощущал себя не в своей тарелке. Впервые я не брал вариатор, и от этого было не по себе, а гнетущее чувство, что в эту квартиру мне не суждено вернуться, с каждой минутой только усиливалось.
Наконец я собрался, застегнул молнию на сумке и вынес ее в гостиную.
— Слушай, — обратился я к Сатане, — а что, если тебя действительно определить к кому-нибудь на постой на две недели? К соседу по площадке, например? Как ты к этому относишься?
Сатана негодующе фыркнул.
— Наконец-то вижу нормальную реакцию, — констатировал я. — А если тебя со Златой оставить?
Сатана повернул голову и внимательно посмотрел мне в глаза. И тогда мне стало тошно. Я вспомнил сегодняшнюю ночь, мои терзания, мои решения, ее записку. Вечером Злата придет, а меня нет…
Просто так уйти я не мог, взял лист бумаги и написал:

«Извини, срочно улетаю в командировку на две недели по заданию издательства. Позвонить не могу: ты не оставила номер своего мобильного. Позвони мне завтра — сегодня в самолете я буду вынужден отключить мобильник.
Люблю, целую.
Егор».

Чтобы не забыть, я сразу отключил на джампе мобильную связь, затем перечитал записку. Не знаю, будет ли у меня завтра… А если будет, то будет ли завтра у нас со Златой?
Тяжело вздохнул, положил записку посреди стола, огляделся по сторонам. Ощущение, что забыл что-то важное, не покидало меня. Взгляд скользнул по вариатору на столе, и я пожал плечами. Наверное, то, что не беру с собой хроноаппаратуру, и вызывало это ощущение.
Сатана спрыгнул с дивана и потерся о мои ноги как настоящий кот.
— Отстань! — отмахнулся я. — Еще полчаса до выхода!..
И тогда меня осенило, причем настолько ярко и образно, что я невольно покосился на Сатану — не его ли это штучки? Так сказать, дежавю эффекта «кота Тома». Сатана смотрел на меня внимательно и строго, но это ни о чем не говорило. Все могло быть. Я открыл вариатор, включил его как компьютер и вошел в интернет. По памяти быстро восстановил пути, по которым ходил, собирая сведения о цунами две тысячи четвертого года для предварительной вариативной проработки, и вышел на то, что искал.
Это был тот самый остров Мальдивского архипелага с фотографии Воронцова, и даже ракурс, с которого атолл фотографировали, был идентичным. Разница заключалась лишь в том, что на фотографии Воронцова остров был до цунами, а на снимке в интернете — после. И следа не осталось от мелких кустиков, от ветряка, от водонапорного бака на решетчатой ферме. Белый ровный песок, два расщепленных пенька от пальм да три покосившиеся высокие сваи, продолжающие поддерживать балкон второго этажа, круто накренившийся из-за отсутствовавшей четвертой сваи. Больше ничего не уцелело.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Когда я вышел из подъезда, Воронцов поджидал меня у черной «мазды» рядом со стоянкой такси. На мне были сандалии на босу ногу, мешковатые шорты, пестрая футболка, соломенная шляпа, солнцезащитные очки, а на ремне через плечо висела объемистая спортивная сумка, которую изнутри «нес» Сатана. Специально оделся по-пляжному, чтобы позлить таймстебля, но Воронцов спокойно отреагировал на мою одежду, словно пляж находился не за тридевять земель, а за углом сталинского небоскреба. Не знаю, имел ли он доступ к просмотру на вариаторе событий в запретной пространственно-временной зоне, но теперешние события он непременно проштудировал на вариаторе и, какой бы фортель я сейчас ни выкинул, знал о нем наперед.
— Что у вас в сумке? — иронично поджав губы, поинтересовался он. Сквозь стекла солнцезащитных очков флуктуационного следа вокруг таймстебля видно не было, и от этого его внешний вид был еще более отталкивающим. Особенно ухмылка.
— Плавки, рубашки, презервативы, — сообщил я. — Все-таки отдыхать лечу, сами посоветовали две недели позагорать. А вы что подумали? Что аннигиляционную бомбу на всякий случай прихватил?
— Подумал, что кота с собой взяли. Неужели нашелся сосед, который согласился подержать две недели вашего хищника?
— Не нашелся, — мрачно согласился я. — Пришлось обушком по темечку и освежевать. Шкуру на лоджии вывесил на просушку, а мясо замариновал и в холодильник поставил. Приеду — шашлыки делать буду.
— А не протухнет за две недели? — скривился Воронцов, недоверчиво уставившись на сумку. Наверное, просматривая события на вариаторе, в сумку он не заглядывал и теперь гадал, сколько надо взять с собой презервативов, чтобы она раздулась до таких размеров.
— Если протухнет, то вам не достанется. В унитаз спущу, — заверил я и, чтобы развеять его подозрения, бросил сумку на асфальт. — Поставьте в багажник, дам рубль за услуги.
Воронцов взял сумку, хмыкнул от удивления, ощутив, насколько она легкая, спрятал в багажник. Затем открыл дверцу машины и предложил:
— Прошу вас.
Я забрался на заднее сиденье, Воронцов сел рядом, захлопнул дверцу и протянул ко мне раскрытую ладонь.
— Два рубля.
— А второй за что? — удивился я.
— За то, что дверцу открыл.
Я сунул ему рубль.
— Мы не баре и холуйских услуг не заказывали. Получите за багаж.
Воронцов усмехнулся, брезгливо выбросил рубль в окно и кивнул шоферу:
— Поехали.
— Стоп! — гаркнул я и в свою очередь протянул к таймстеблю ладонь. — Никаких поехали, пока не будет пятидесяти тысяч! Я, между прочим, валюты с собой не взял, на что отдыхать буду?
— Ах да… — Воронцов достал из нагрудного кармана кредитную карточку и протянул мне. — Здесь ровно пятьдесят тысяч.
— Я должен вам поверить? — сварливо возмутился я. — Или тоже в окно выбросить?
— Приедем в аэропорт, проверите, — пожал плечами Воронцов. — Поехали.
Машина тронулась с места, и только тогда я обратил внимание на шофера. Был он маленький, лысоватый и невзрачный. Его лица я не видел, но, заподозрив, кем он может оказаться, приподнял очки на лоб и увидел вокруг шофера ауру флуктуационного следа.
— Это один из тех, кто будет осуществлять за мной негласный надзор? — поинтересовался у Воронцова.
Воронцов не ответил, сделав вид, что не услышал, и тогда я отвернулся к окну и больше не делал попыток заговорить с ним. Он тоже не испытывал рвения вступать в диалог, и мы, к обоюдному удовольствию, промолчали весь путь до аэропорта.
В аэропорту я первым делом направился к банкомату — не столько, чтобы проверить счет (точность счета была единственным, во что я верил) или позлить таймстебля, сколько снять тысячу долларов, чтобы иметь наличные деньги.
Воронцов, как привязанный, всюду следовал за мной с постной миной на лице. Знал он все, что я собираюсь делать, знал каждую мою фразу, которую я только собирался сказать. И, отдавая кредитную карточку в машине, морщился не оттого, что ему было жалко денег, а из-за предопределенности ситуации. Поэтому я предпочитал больше помалкивать и делать свое дело, но мое понимание предопределенности тоже входило в эту самую предопределенность, и Воронцов со мной откровенно скучал.
До регистрации на рейс оставалось около часа, и я поднялся на второй этаж в кафетерий. Взял пару бутылок «Баварского» пива и, вспомнив, что любила под пиво Злата, порцию креветок. Когда еще придется попить отечественного пива… Кстати, не забыть бы взять пару бутылок с собой.
Воронцов не стал подсаживаться за мой столик, а сел неподалеку в зале ожидания и глаз с меня не спускал.
Я попробовал креветок под пиво и нашел, что омары все-таки вкуснее. На мой вкус. Однако для пиллиджера в людном месте лучше употреблять креветки — скрупулезное освобождение от панцирей «морских блох» не способствует быстрой еде. Поневоле не забудешься.
Мимоходом проскользнула мысль, что в таком случае Злата может иметь отношение к хронерам, но я тут же отмел нелепое предположение как параноический бред. Не стоит путать грешное с праведным.
Выпив одну бутылку, я жестом предложил таймстеблю присоединиться. Воронцов оскорбленно отвернулся и раскрыл газету. Я развеселился, пожал плечами и открыл вторую бутылку. Оказывается, мелкие пакости могут поднимать настроение. Если, конечно, делаешь их сам, а не тебе делают.
Приподнятое настроение длилось недолго. Не успел я налить в стакан пива, как увидел рыже-серо-белую откормленную кошку, по-хозяйски шествующую между столиками кафетерия. Я еще успел подумать, какая симпатичная кошка выросла из котенка, которого я принял за кота, как вдруг она застыла на месте и пристально уставилась на мою сумку.
«Началось… — с замиранием сердца подумал я. — Только ее для полного счастья не хватало».
Стелясь над полом на полусогнутых лапах, кошка со счастливым окрасом приблизилась к сумке, обнюхала, затем принялась тереться об нее. Из ткани сумки стремительно высунулась черная кошачья лапа, игриво коснулась кошки и спряталась. Кошка на мгновение затихла, затем снова с удвоенной энергией принялась тереться о сумку и замурлыкала на все лады.
«Господи, — взмолился я про себя, — дай мне силы сдержаться и не врезать по сумке ногой!»
Я встал, подошел к стойке кафетерия, купил еще две бутылки пива и вернулся к столику, мимоходом отметив, что таймстебль заинтересованно наблюдает за выкрутасами кошки. Нагнувшись к сумке, я раздернул молнию и увидел ухмыляющуюся чеширской улыбкой морду Сатаны. Недолго думая, я заехал в эту морду сразу двумя бутылками пива, но эффект получился нулевой: если дома тень изображала из себя материально ощутимого кота, то в сумке пребывала в аморфном состоянии, и бутылки канули в тень, как в пустоту. Я застегнул молнию, не садясь, залпом допил пиво, поднял сумку и направился к эскалатору. Кошка с жалобным мяуканьем устремилась за мной, забегая то справа, то слева, но, к счастью, на эскалатор не решилась запрыгнуть. Как был эскалатор для нее табу, таковым и остался. И даже природный инстинкт не мог перебороть страх.
На первом этаже меня догнал Воронцов и придержал за локоть.
— Если бы не держал сумку в руках, — ехидно улыбаясь, сказал он, — определенно решил бы, что в ней кот.
— Дать поносить? — раздраженно предложил я. — Это я завсегда. Платы не возьму, но и на чай не дождетесь.
— Нет уж, спасибо, носите сами. Просто удивительно, почему кошка так себя вела?
Спрашивал таймстебль с шутливыми нотками в голосе, но по требовательному взгляду я понял, если не придумаю вразумительной версии, он обязательно потребует открыть сумку.
— Инстинкт продолжения рода, — буркнул я. — В этой сумке я носил кота к ветеринару, и теперь все кошки, почуяв котячий дух, об нее трутся. Хотите понюхать? Или потереться?
Мое предложение Воронцов оставил без внимания.
— А зачем взяли с собой пиво? Думаете, на Мальдивских островах нет пива? Там светское государство.
— Это что, допрос? — возмутился я.
— Зачем вы так… — сделал вид, что обиделся, Воронцов. — Обычное любопытство.
Но в глазах таймстебля читалось, что ни проделок счастливой кошки, ни бутылок пива не было в версии, которую он досконально проработал на вариаторе.
— Все вам любопытно, все хочется знать… — пробурчал я. — Такого пива там нет!
— Что значит такого? — не понял таймстебль.
— А вы попробуйте, поймете. Угостить?
Я сделал вид, что собираюсь открыть сумку, но Воронцов махнул рукой и брезгливо отстранился.
— Может, хватит меня угощать? — оскорбился он в этот раз по-настоящему.
— Тогда не задавайте глупых вопросов! — отрезал я.
Больше мы не сказали друг другу ни слова. До самой посадки в самолет таймстебль, подобно телохранителю, сопровождал меня всюду, а я принципиально не обращал на него внимания. Он стоял рядом, когда я проходил регистрацию на рейс, затем наблюдал сквозь стеклянную перегородку, как на экране таможенного монитора проплывает моя сумка с просвеченными внутренностями, провожал глазами, когда я в сопровождении стюардессы уходил на посадку. Я не оглянулся и не махнул ему на прощание рукой, а он не пожелал мне вслед счастливого пути. Так и расстались. Жаль, что не навсегда. Или… все-таки навсегда? Как не неприятен мне таймстебль, но лучше встретиться с ним лишний раз, чем не вернуться из «командировки».

Перелет на остров Мали прошел без каких-либо эксцессов. Свободных мест в салоне самолета не было, но, к счастью, моим соседом оказался четырнадцатилетний отпрыск преуспевающего бизнесмена, сидевшего с женой позади нас. Подросток жевал жвачку, слушал DVD-плеер, и ему было наплевать не только на меня, но и на всех окружающих, включая родителей. Причем на родителей, скорее всего, в первую очередь.
Довольный, что во время полета никто не будет приставать ко мне с разговорами, я поставил сумку на полку, сел, пристегнул ремни и, когда мы взлетели, приказал себе заснуть. И благополучно проспал весь полет, поэтому был не в курсе, шастал ли -Сатана по салону и тискал ли чьи-то коленки. Вполне возможно, что и тискал, так как к концу рейса добрая половина пассажиров в преддверии отпуска оказалась в хорошем подпитии, и некоторые дамы, приняв его лапу за чью-то руку, могли отнестись к ней вполне благосклонно. Давно подметил, что русские перезрелые женщины пьют не меньше мужчин, а непьющих бизнесменов среди русских не бывает. Убедился вчера на теплоходе.
Пройдя таможенный контроль, я оставил сумку в ячейке автоматической камеры хранения, прихватив с собой только большой пластиковый пакет, в котором под полотенцем спрятался Сатана. Не очень удачное решение, но не надевать же в тропическую жару куртку?
Дальше все пошло в соответствии с прочитанной мною стенограммой.
Я вышел из здания аэропорта и увидел у входа скучающего загорелого парня в выцветших шортах, пестрой рубашке навыпуск и с картонкой в руках, на которой по-русски было написано: «господин Никишин».
— Мистер Маккорки? — подошел я к нему и протянул руку. — Добрый день.
Парень глянул на меня такими же выцветшими, как шорты, серыми глазами и пожал руку.
— Вообше-то Макаркин. Маккорки — это для американцев, тогда они менее скупы, когда арендуют самолет, — признался он. — Игнат.
— Егор Николаевич, — в свою очередь представился я.
Парень располагал к себе, но я принципиально не стал фамильярничать и повел себя так, как предписывала стенограмма моего будущего поведения.
Игнат отвел глаза, пожал плечами.
— Егор Николаевич так Егор Николаевич… — поморщился он, и между нами сразу образовалась трещина. Определенно он предпочитал общаться с соотечественниками на равных.
— Это все ваши вещи? — указал он глазами на пакет.
— Нет, не все.
— Тогда забирайте быстрее и едем. Вечереет, — Игнат посмотрел на небо, — а я ночные полеты не практикую.
— А я не собираюсь оставаться на атолле. Туда и обратно.
— Не понял? — удивился Игнат, повертел в руках картонку, посмотрел на нее. — Вы — Никишин?
— Да, Никишин.
— Тогда в чем дело? Вы аннулируете заказ на рейс?
Он огляделся, шагнул в сторону и бросил картонку в урну.
— Почему аннулирую? Я же сказал: лечу туда и обратно.
— Хозяин — барин, — развел руками Игнат. — Идемте, — предложил он и направился к старенькому, чуть ли не времен Второй мировой войны, «лендроверу» с открытым верхом.
— Мой шеф хочет там отдохнуть, — начал объяснять я на ходу. — Просил посмотреть условия на месте.
— Можно и посмотреть, — равнодушно согласился Игнат. — Только смотреть там нечего. Вилла посреди крохотного атолла. Место для затворников.
— Именно это шеф и просил уточнить. Врачи посоветовали уединиться на пару недель, чтобы подлечить нервы.
— Нервы? — переспросил Игнат, открыл дверцу «лендровера», сел на водительское сиденье и жестом предложил сесть рядом. На меня он принципиально не смотрел, соблюдая предложенную мной дистанцию между клиентом и обслуживающим персоналом. — Если шеф скупердяй, то не получится. Цены там безбожные. Тысяч тридцать обойдется такой отдых.
— Как раз с этим у шефа проблем нет. Я же не за свой счет туда лечу.
— Это да, — согласился Игнат, — мне деньги за рейс уже перечислены.
Он вывел «лендровер» со стоянки у аэропорта, и мы неспешно покатили по неширокой, хорошо ухоженной дороге.
— А за обратный рейс мне платить? — поинтересовался я.
— Обратно я бесплатно вожу, — усмехнулся Игнат. — Все равно порожняком лететь… Такая услуга у заказчиков особенно ценится, хотя за рейс я беру дороже, чем другие.
Я не стал интересоваться, насколько дороже он берет за рейс — в стенограмме такого вопроса не было. Определенно не прогадывает. Своего рода русский сервис, когда учитывается расход горючего на обратную дорогу, но клиент, узнав, что обратно он полетит «бесплатно», рад до беспамятства. Люди падки на бесплатные услуги и ради них готовы переплачивать, несмотря на то, что сервисом не придется воспользоваться.
Узкая дорога петляла между фешенебельными коттеджами, и то слева, то справа открывалась гладь океана, будто мы ехали по широкой косе. Изредка на берегу попадались громадные гостиничные комплексы, но, странное дело, ни встречных машин, ни людей на дороге не было. Сонное царство. Слышал, что Мальдивы — курорт для ленивых, но чтобы настолько…
— Не сезон, — подсказал Игнат, — Сейчас здесь разве что русских встретишь да дайверов, которым все равно: сезон или не сезон. Европейцы предпочитают Мальдивы, когда в Европе зима.
Я молча покивал. Ничего нового Игнат не сообщил — читал я распечатку наших диалогов и сейчас ощущал себя актером, играющим выученную назубок унылую пьесу. Предсказуемость событий, сказанных фраз, движений производила гнетущее впечатление дежавю, из которого, как букашке из сосновой смолы, не выбраться, как ни барахтайся. Когда я планировал свои акции, проигрывая на вариаторе вероятностные события, то чувствовал себя богом, вершителем чужих судеб, ибо заранее знал, как кто себя поведет, что скажет, что сделает в следующий момент. Люди во время акций были для меня статистами спектакля, реплики которых я, как режиссер, менял по ходу действия. Сейчас я ощущал себя таким же подневольным статистом, и это чувство было не из приятных. Никто не любит быть марионеткой. А если представить, что твоя роль в истории давным-давно написана и сыграна, становится совсем тошно.
Минут через десять череда благоустроенных коттеджей и фешенебельных гостиниц кончилась, закончился и асфальт. По неширокой естественной косе мы перебрались на соседний остров, миновали рыбацкий поселок и, проехав сквозь реденькую рощицу, оказались на берегу небольшой лагуны у тростникового бунгало. На воде, у бревенчатого причала, обитого по краю автомобильными покрышками, покачивался на воде небольшой обшарпанный гидросамолет.
Игнат остановил «лендровер», вылез из машины и внимательно посмотрел мне в глаза.
— Что это вы посерели? Не укачало? — обеспокоенно спросил он.
— Меня никогда не укачивает, — поморщился я. Не думал, что желудочное недомогание и душевный дискомфорт одинаково отражаются на лице.
— Ну-ну, — недоверчиво хмыкнул Игнат и направился к самолету. — Во время полета может быть хуже.
Я последовал за ним.
— Ваш самолет случайно не ровесник Тихоокеанской войны? — поинтересовался я словами стенограммы.
— В следующем году здесь будет хороший дом и новый самолет, — не оборачиваясь, буркнул Игнат, открыл дверцу и забрался в пилотское кресло.
— И бетонный причал, — подсказал я.
— Нет, — не согласился он. — Но тоже новый. Бетон здесь дорог, а шторма в лагуну не заходят. Отвязывайте швартов и садитесь.
— Прямо так и летим? — удивился я, отвязывая веревку.
— Прямо так. У меня еще один рейс, и надо успеть до темноты. Не хочу терять клиентов.
Я забросил веревку в пилотскую кабину, открыл дверцу в салон, но Игнат жестом показал на место рядом с собой.
В этом месте стенограммы наших разговоров был пропуск, поэтому я ничего не сказал, забрался в пилотскую кабину и захлопнул дверцу. Вероятно, таким образом достигалась лучшая балансировка самолета в полете. Слышал об этом краем уха, хотя и не мог понять, как мой в общем-то небольшой вес мог сказаться на полете. Впрочем, пилоту виднее.
Игнат надел на голову шлемофон, а мне передал наушники.
— Надевайте.
Я оглядел наушники, но ни антенны, ни провода не обнаружил.
— А как они работают?
Тайна функционирования наушников занимала меня со времени прочтения стенограммы. Еще тогда удивился: что сложного в работе наушников?
— Сейчас узнаете, — со смешком заверил он и включил зажигание.
Мотор зачихал, затем зафырчал, пропеллер стал набирать обороты, а, когда мотор прогрелся и заревел на полную мощность, я понял, как «работают» наушники, и поспешно нахлобучил их на голову. Одно дело видеть будущее на экране вариатора, и совсем другое — читать стенограмму разговоров.
К моему удивлению, взлетели мы плавно, летели ровно, мотор ревел на одной ноте, без перебоев. Еще по езде в «лендровере» убедился, что Игнат высококлассный механик.
Летели мы невысоко, метров двести, но и этой высоты оказалось достаточно, чтобы понять, почему Мальдивские острова сравнивают со скоплением медуз. Небольшие, в основном пустынные белые островки едва выступают над поверхностью океана, а уходящие вглубь коралловые наслоения от ряби на воде как бы колеблются наподобие бахромы. Именно это скопление коралловых рифов как расческой причесало цунами две тысячи четвертого года, и до побережья Африки разрушительная волна практически не дошла.
По мере того как мы летели на восток, скопление островков под крылом редело, и наконец на южной оконечности архипелага показалась конечная цель нашего путешествия. Безымянный островок, арендованный неким русским бизнесменом, любившим уединение. С января по февраль он отдыхал на острове от мирских забот, а остальное время сдавал коттедж внаем.
Игнат жестом указал на островок и сделал над ним круг, чтобы я осмотрелся. Новая вилла разительно отличалась от коттеджа, разрушенного цунами. Теперь это было приземистое двухэтажное здание из стекла и бетона, способное противостоять любому удару стихии. Взамен ветряка, ранее стоявшего на высокой мачте справа от коттеджа, на крышу виллы установили пластины солнечных батарей; здесь же стояла тарелка спутниковой связи, а чуть в стороне от виллы вместо водонапорного бака на решетчатой ферме блестела хромом обтекаемая башня водоопреснительной установки. У причала, выдвинутого в море метров на пятнадцать, покачивался на мелкой волне белый прогулочный катер. Единственной знакомой приметой были две рахитичные пальмы, посаженные на том самом месте, где после цунами гнилыми зубами торчали сломанные пеньки.
Игнат приводнил гидроплан, подвел к причалу, заглушил мотор, и только тогда я обратил внимание, что сваи причала основательно обросли ракушками. Причал был старый, и на снимках его не было видно, так как остров фотографировали именно с него. Да и катер был отнюдь не новенький.
После оглушительного рева мотора наступившая тишина оказалась настолько глухой, что я не разобрал, о чем говорит Игнат.
— Что? — переспросил я, стаскивая с головы наушники.
— Даю вам полчаса, — крикнул он, но слова долетали до меня как сквозь вату. — Не успеете — улетаю без предупреждения, меня ждут!
— А если…
— Катер видите? — перебил он. — Если не уложитесь в полчаса, завтра смотритель поедет за продуктами и вас подбросит. Ясно?
— Ясно… — недовольно пробурчал я. Этого диалога в стенограмме не было. Точнее, предупреждение о том, что меня будут ждать полчаса, было, но оно прозвучало в присутствии смотрителя виллы.
Я открыл дверцу, увидел, что до причала метра два, и растерянно повернулся к пилоту.
— А… А как же?..
— Обычно смотритель меня встречает и швартует, — пожал плечами Игнат, но в глазах его искрились смешливые бесенята. — Придется вам меня швартовать… Да вы прыгайте, не бойтесь, с этой стороны причала неглубоко. Вам по пояс будет.
Я с надеждой посмотрел на дверь виллы, но она оставалась закрытой. Тогда я тяжело вздохнул и принялся перекладывать из карманов шорт в пакет свои вещи. Портмоне, ключи, джамп, пару носовых платков…
— Не утопите ничего, у вас в пакете дырка, — подсказал Игнат.
Я посмотрел и увидел у дна пакета аккуратную круглую дыру. Ясно, чья работа, кто в дырку подглядывал… Обязательно надо напакостить, будто нельзя по-другому.
Я нагнулся, чтобы снять сандалии, но Игнат меня остановил.
— Не рекомендую разуваться. Можно о кораллы так пораниться, что месяц будете хромать.
— Не рекомендуете, значит, не буду… — пробурчал я, в последний раз в надежде глянул на закрытую дверь виллы и прыгнул в воду.
Игнат меня обманул. Здесь было не по пояс, а по шею, и я в прыжке погрузился под воду с головой, намочив пакет. Сатана не преминул воспользоваться моментом и, пулей вылетев из пакета, тенью скользнул в глубину.
— Ух ты! — услышал я, выныривая, возглас Игната. — Какого вы спрута спугнули!
Высунувшись из кабины, он пристально вглядывался в воду.
Я ничего не сказал, поднял над головой пакет и побрел к берегу. Незабываемых ощущений, обещанных Воронцовым, я от купания не получил. Если к пресной воде из-под душа я себя приучил, то окунание с головой в соленую океанскую воду не доставило удовольствия.
Как только я начал выходить из воды, дверь виллы открылась, из нее выскочил загорелый мускулистый парень в одних шортах и побежал к причалу.
Выбравшись на берег, я первым делом извлек из пакета джамп, стряхнул с него капли воды и проверил, работает ли он как мобильный телефон. Как телефон джамп работал, а работал ли он как джамп — неизвестно. Что ж, до прыжка осталось двадцать минут, тогда все и выяснится. Я вынул из пакета портмоне, вытряхнул воду, открыл. Купюры намокли по краю, но на них мне было наплевать. Проверял исключительно для проформы, чтобы успокоиться и не наорать на пилота. Пусть бы насквозь промокли, лишь бы джамп работал. Предупреждал меня Воронцов, чтобы я не намочил джамп, и как в воду глядел. Морскую. Единственным плюсом купания было то, что глухота, вызванная ревом гидросамолета, сгинула без следа.
Так, с пакетом и мокрым полотенцем в одной руке и портмоне и джампом в другой, я и пошагал по настилу причала. Смотритель виллы уже пришвартовал гидроплан, и теперь они с пилотом с улыбками наблюдали, как я приближаюсь.
— Знакомьтесь, — сказал Игнат, — смотритель виллы Алексей. А это — Егор Николаевич, — он повернулся к смотрителю, — агент твоего будущего клиента.
И по тому, с каким нажимом Игнат произнес «Егор Николаевич», я понял, что мое купание — своеобразная месть за то, что отказался вести себя на равных. Судя по их улыбкам, Игнат по радио договорился со смотрителем, чтобы тот раньше времени на причале не показывался. В общем-то поделом мне. Сам не люблю высокомерных и чванливых, и предписанное стенограммой поведение отнюдь не оправдание. На месте Игната я поступил бы так же. Если не жестче.
— Я в курсе, — улыбаясь, кивнул Алексей. — Еще неделю назад получил e-mail о вашем прибытии.
Атлетическая фигура, открытый взгляд, добродушное лицо говорили, что хозяин виллы нашел себе прекрасного управляющего. Будет возиться с клиентами, как нянька, но, когда надо, и на место поставит.
— Куда ни плюнь, везде русские… — буркнул я. — Извините, Алексей, что руки не подаю.
Я развел руками, демонстрируя, чем они заняты.
— Насчет русских, это точно! — согласился смотритель виллы. — Скоро наши и в Пентагоне будут.
«Скоро «наших» вообще не будет, останутся одни постанты», — с горечью подумал я, имея в виду не только русских, но и всех людей, однако вслух ничего не сказал. Никто бы меня не понял.
— Надолго к нам?
— На полчаса, — ответил за меня Игнат. — Осмотрит здесь все, доложит по телефону шефу и, если тому понравится, согласует сроки.
— Хозяин — барин, — развел руками Алексей. — Пойдемте смотреть.
Он кивнул Игнату, подхватил меня под руку и направился к вилле.
«Что они заладили: хозяин — барин? — раздраженно подумал я. — То один, то другой…» Дорого бы я дал, чтобы на самом деле оказаться хозяином своей жизни.
— Не опаздывайте! Ровно через полчаса улетаю без предупреждения! — крикнул вслед Игнат.
Вот и прозвучало предупреждение из стенограммы. Интересно, почему мое купание не зафиксировано в тексте? В версию, что диалог исключен из-за повтора, не верилось.
— Здесь прекрасный отдых для людей, ценящих покой и уединение, — начал расхваливать остров Алексей. — Вместе с тем есть все возможности и для активного отдыха. Прогулочный катер, водный велосипед, два скутера, водолазные костюмы, водные лыжи, пароплан. Благодаря космической связи, — он указал на тарелку спутниковой антенны, — вы можете связаться с любым уголком мира. Вы ведь проверили работу своего мобильного телефона?
— Да.
— Вот видите… Так же бесперебойно работает Интернет. Воду получаем на опреснительной установке, а солевые добавки обеспечивают качество ключевой воды средней полосы России.
— Бассейн есть? — спросил я.
— Что вы, на таком клочке земли! Есть душевая, сауна, хотя для особо привередливых можем соорудить надувной бассейн двадцать на двадцать метров.
Мы подошли к вилле, Алексей распахнул дверь и предложил:
— Прошу.
— В таком виде, — указал я на капающую с шорт воду, — пожалуй, не стоит.
— Как же вы составите мнение о комфорте на вилле? — удивился Алексей.
— С ваших слов. Уверен, что мебель мягкая, есть кондиционер, ионизатор…
— Да! — подтвердил Алексей и, указывая на окна, начал описывать, какая на вилле бильярдная, какие фитнес-зал, библиотека, фильмотека, спальня, гостиная, затем перешел к перечислению марок вин, хранящихся в погребе, мимоходом сообщил, что любой гастрономический каприз постояльца, если соответствующих продуктов не окажется на вилле, будет выполнен в течение трех дней…
Я кивал, но слушал смотрителя виллы вполуха, с горечью вспоминая, какие «деликатесы» приходилось есть там.  Это до какой же степени надо было испоганить столь прекрасный мир?! Эх, не едало человечество супчик из мутагенного лишайника… А придется.
Тем временем Алексей принялся описывать подводный мир лагуны. Говорил он образно, красочно и. наверное, способен был говорить об океанической фауне много и долго, однако в это время биологический хронометр сообщил, что до прыжка осталось пять минут.
— Спасибо, Алексей, — оборвал его я. — Думаю, моего шефа устроит. Давайте договоримся о сроках.
— О сроках так о сроках, — покладисто переключился смотритель на другую тему. — Когда ваш шеф хочет отдохнуть и сколько дней?
— Желательно со следующей недели дней на пятнадцать-двадцать.
— Боюсь, не получится, — сокрушенно покачал он головой. — На ближайшие пару месяцев время зарезервировано, и можно найти окно не более чем на неделю.
— Тогда с какого срока вы можете предложить полноценный отдых?
— Минутку. — Алексей достал из кармана электронную записную книжку, включил, просмотрел несколько страниц. — Со второго октября можно на целый месяц.
Теперь уже я сокрушенно покачал головой.
— Вряд ли такие сроки устроят…
— Эти данные есть на нашем сайте, — недоуменно пожал плечами Алексей. — Стоило ли тратить время и деньги, чтобы приезжать сюда?
— А может, и устроят, — пожал я плечами. — Мой шеф — человек непредсказуемый.
— Бывает, — покладисто согласился смотритель виллы.
— Вы можете дня три подождать нашего решения? — поинтересовался я. — Пока вернусь назад, пока доложу шефу…
— А вы по телефону с ним свяжитесь.
— Можно и по телефону, — кивнул я, — да толку? Шеф у меня чересчур дотошный, полчаса будет расспрашивать, что да как, а потом сутки думать. И, в конце концов, потребует, чтобы я ему все повторил при личной встрече. Зачем время и деньги зря тратить?
Алексей фыркнул, покачал головой.
— Верю, что с нервами у него не в порядке, — сказал он и подвел черту в переговорах: — Два дня, но не более. Если сегодня поступит заявка на эти сроки от другого клиента, я поставлю его в известность, что заявка будет рассмотрена в течение сорока восьми часов. Это все, что могу обещать.
Я внимательно посмотрел в глаза Алексея. Последние слова прозвучали точь-в-точь как у Воронцова, даже с теми же интонациями, но ничего общего в лице смотрителя виллы ни с постантами, ни с «людьми на одно лицо» не было. Совпадение? Опять?
— Что поделаешь, постараемся уложиться, — развел я руками. — И на том спасибо.
— Не за что.
Я оглянулся на гидросамолет.
— Надеюсь, минут десять у меня есть?
— Минут пятнадцать, — уточнил Алексей.
— Вы позволите мне самому здесь оглядеться?
— Оглядеться? — удивился он, но не стал, как Игнат, напрямую говорить, что здесь, собственно, оглядывать. — Да пожалуйста!
— Еще раз спасибо. И на всякий случай, — я кивнул в сторону причала, — до свиданья. Меня ждать не будут.
— До свиданья.
Я пошел вдоль виллы, поглядывая на окна, и Алексей проводил меня недоуменным взглядом. Недоумевал он не только тому, что я буду оглядывать, но и тому, зачем сюда прибыл. Жалел он моего шефа, что у того. такой нерадивый сотрудник. К своей работе смотритель относился с душой и моего наплевательского отношения к заданию не понимал и не принимал. Знал бы он, какое на самом деле у меня задание…
Заворачивая за угол, я краем глаза увидел, как Алексей пожал плечами, открыл дверь и зашел в помещение. Тогда я обошел колонну опреснительной установки и, став за ней так, чтобы меня не было видно ни с причала, ни из окон виллы, посмотрел на джамп. Кнопка «ОК» мигала красным светом. Вовремя…
Я оглянулся, поискал глазами Сатану, но нигде его не обнаружил. Неужели так понравился подводный мир, что он напрочь забыл о своем предназначении?
«Может, к лучшему? — неожиданно подумал я. — Что, если я прыгну, а межвременная тень останется здесь и отлипнет от меня навсегда?»
Подумать о Сатане я успел, а на кнопку нажать — нет, и джамп самопроизвольно перебросил меня в прошлое. А куда бы я делся, если бы сам нажал? Туда же…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Песок под ногами был таким же белым, небо над головой таким же бездонно-пронзительным, и точно так же на белый песок с шорт капала морская вода. Но солнце скачком перепрыгнуло с запада на восток, сменив ранний вечер на раннее утро, и обстановка на острове мгновенно изменилась, будто декорации в заснятой на видео театральной постановке с пропущенным антрактом. Теперь вместо опреснительной установки высилась решетчатая ферма с водонапорным баком, рядом стояла мачта ветряка, а на месте бетонной виллы возник деревянный коттедж с огромным балконом на сваях. Легкий бриз шелестел в лопастях ветряка, а из-за коттеджа доносилось удаляющееся тарахтение мотора прогулочного катера,
Я прошагал к торцу коттеджа и осторожно выглянул из-за угла. Катер быстро удалялся, увозя смотрителя и неизвестного мне обладателя ценной для службы стабилизации папки с документами. То ли поехали на рыбалку, то ли на остров Бали закупать продукты. То ли ещё по каким-то нуждам — сведения о цели поездки в стенограмме отсутствовали. Точнее, стенограмма на этом заканчивалась, а дальше в нескольких словах описывались мои дальнейшие действия: в течение получаса разыскать в коттедже папку с документами, изъять ее, перенестись во времени в исходную точку, сесть в гидросамолет и возвратиться в аэропорт. В аэропорту передать папку представителю службы стабилизации, который сам подойдет ко мне, получить у него билет на обратный рейс через две недели… И на этом все. Дальше отдыхать на Мальдивских островах как мне заблагорассудится.
Плевое в общем дело, но от его «плевости» было не по себе. Слишком все просто, чтобы оказаться правдой. Я огляделся в поисках Сатаны, но опять нигде его не обнаружил. Неужели действительно остался в будущем, и наша связь разорвана навсегда? Однако вместо облегчения в душе зародилось дурное предчувствие, и я впервые пожалел, что рядом нет всемогущего телохранителя. Предчувствие меня никогда не обманывало. Так всегда — желаешь избавиться от какой-то на первый взгляд ненужной, а то и обременительной вещи, с легким сердцем выбрасываешь и вдруг обнаруживаешь, что без нее ну никак. Принцип подлости…
Издалека разглядеть прогулочный катер было трудно, и все же показалось, что это тот самый катер, который я видел у причала два года спустя по календарному времени или пятнадцать минут назад по личному. Интересно, как тогда погиб изобретатель, если катер остался целым? Или он погиб уже на берегу? На каком тогда? Цунами будет здесь ровно через час, а за час на катере до Бали не добраться.
Однако размышлять над гибелью изобретателя было некогда: в моем распоряжении имелось всего полчаса, и, как. только прогулочный катер удалился на достаточное расстояние, чтобы меня с него не увидели, я вышел из-за угла и заглянул в окно. Первый этаж занимал громадный холл со стойкой бара в одном углу, тренажерной стенкой в другом, с бильярдом у противоположного окна, креслами для отдыха, несколькими столиками. Искать здесь папку с документами не имело смысла, и я по наружной винтовой лестнице поднялся на балкон. На балконе, у перил, под большим зонтиком стоял круглый столик с двумя чистыми стаканами и запечатанной бутылкой колы, два пластиковых кресла. С балкона в коттедж можно было попасть через стеклянную дверь, за которой просматривался кабинет. Письменный стол, компьютер, стеллажи с книгами. Из кабинета внутрь коттеджа вела дверь, но если уж искать папку с документами, то в первую очередь в кабинете.
Бросив пакет с мокрым полотенцем в пластиковое кресло, я переложил портмоне в карман, хотел сунуть туда же джамп, но шорты были настолько сырыми, что не рискнул и положил его на столик. На острове никого нет, да и руки должны быть свободными.
Стеклянную дверь разбивать не пришлось — ни замков, ни запоров на ней не было. Правильно, в общем-то, зачем на безлюдном крохотном островке с единственным коттеджем замки на дверях? Обыкновенный вор сюда просто так не доберется, а о пиллиджерах в этих временах слыхом не слыхивали.
Войдя в кабинет, я огляделся. На столе в беспорядке лежали какие-то записки, банковские счета, дискеты, но папки с документами не было. Я присел у стола, выдвинул один ящик — нет папки, второй…
И обмер. Нет, во втором ящике тоже не было папки, а обмер я оттого, что шестым чувством ощутил чье-то присутствие на балконе. А может, и не шестым, просто тень человека упала сквозь стеклянную дверь в кабинет. Сбылось предчувствие…
Медленно, очень медленно, я выглянул из-за стола, и сердце ухнуло куда-то в бездну. Окончательно и бесповоротно. На балконе у столика под зонтиком стоял Гудков и с любопытством вертел в руке мой джамп. Кнопка «ОК» мигала красным светом.
— Кто вы и что ищете? — насмешливо поинтересовался он. — Денег в столе нет.
Я медленно выпрямился. Слов у меня не было. Вот, значит, где наши пути-дорожки в его прошлом и моем настоящем пересеклись и откуда он меня знает…
— По-моему, вам кто-то звонит? — Естественно, что Гудков принимал джамп за мобильный телефон. — Мне ответить?
Говорят, что за мгновение до смерти перед глазами человека проносится вся его жизнь. Я ощутил дуновение смерти, но не пронеслась перед глазами вся жизнь, зато вспышкой озарения многое разом стало понятно. И почему меня так плотно опекала служба стабилизации, и почему мне предоставили новый джамп без идентификационной защиты, и зачем его перепрограммировали, и почему Воронцов меня предупреждал, чтобы я не вздумал намочить джамп, хотя он на сто процентов был водонепроницаем, и почему кнопка «ОК» замигала сейчас, а не двадцать минут спустя… В том числе почему мое «купание» в океане не было отражено в стенограмме — иначе бы я дождался смотрителя виллы, не намочил шорты и не оставил джамп на столике, а сунул в карман. Ловушка для меня была рассчитана до мелочей. Нет и никогда не было в коттедже никакой папки с документами, никуда постоялец с острова не уезжал, и не суждено ему здесь погибнуть. И не был он изобретателем, ему только предстояло им стать, благодаря мне, благодаря экающему Марку. К тому же не был Гудков постояльцем, говорил Марк, что Гудкову приходилось работать инструктором по подводному плаванию. Вот, значит, что за прибор испытывался за день до вручения гранта… Многое стало ясно, даже такая мелочь, почему памятник Гудкову поставят в будущем на месте сталинского небоскреба. Но самым паршивым было понимание, что, не будь между нами стеклянной двери и находись Гудков от меня на расстоянии вытянутой руки, я все равно ничего не успел бы сделать. Не помогло бы и владение психокинезом, так как все то, что сейчас должно произойти, давным-давно записано в скрижалях истории. Как легко и естественно в реальности произносились мной фразы из стенограммы, так же легко и естественно я погибну на острове во время цунами. Я, а не Гудков, потому что с сегодняшнего дня он историческая личность, а я как был рядовым пиллиджером, таковым и кану в небытие.
— Так как, нажимать на кнопочку? — спросил Гудков и протянул к джампу указательный палец.
Но коснуться мигающей красным светом кнопки он не успел, так как произошло то, чего не было в скрижалях истории, что не отражалось на экранах вариаторов и не блеснуло в моем сознании вспышкой озарения. За спиной Гудкова черным, непроницаемым покрывалом с рваными краями возникла межвременная тень и резким броском ударила Гудкова в спину. Удар был настолько мощным, что тело Гудкова перелетело через перила балкона, врезалось в стену коттеджа и рухнуло вниз, а джамп, вырвавшись из его руки, как из катапульты, ударился в стеклянную дверь и брызнул осколками.
Я повел головой, будто с моей шеи сняли удавку, сглотнул ком в горле и перевел дух. Н-да… Как я там говорил Воронцову: приговор временно откладывается? Надолго ли? В голове было пусто, мысли текли вяло, апатично, будто меня казнили, а затем помиловали, но сознание никак не могло воссоединиться с покинутым телом, и они жили отдельно друг от друга.
Покрывало межвременной тени затрепетало в воздухе, рухнуло на балкон и обратилось в котищу. Котище уселся напротив столика, облизнул усы кроваво-красным языком и уставился на меня немигающим взглядом. Все-таки никуда Сатана не делся, но радости я не испытал и чувствовал себя ничуть не лучше, чем когда решил, что навсегда избавился от межвременной тени. Следовало поблагодарить Сатану, но язык не поворачивался. Было такое чувство, что он выполнил свое истинное предназначение, ради которого был приставлен ко мне, а мое спасение — это так, попутная оказия, которая могла произойти, а могла и не случиться.
Я открыл стеклянную дверь и на ватных ногах вышел на балкон. Под подошвами сандалий хрустнули осколки джампа — удар был настолько мощным, что он разлетелся в крошево. Как только стекло двери выдержало… Я посмотрел на стену, куда врезалось тело Гудкова, и увидел кровавое пятно. Если бы Сатана швырнул Гудкова в дверь, как джамп, никакое стекло не выдержало бы.
Подходить к перилам и смотреть, что сталось с несостоявшимся основоположником хронофизики, я не стал — по пятну на стене было понятно, что беспокоиться о его самочувствии поздно. Увидев под ногами красную кнопку «ОК», нагнулся, поднял ее и показал Сатане.
— Не подскажешь, как я попаду назад?
Сатана ощерился улыбкой Чеширского Кота, но глаза оставались холодными и равнодушными. И тогда я понял, что был рядовым статистом не только для службы стабилизации, но и для «людей на одно лицо», и даже для межвременной тени. Только статистом, и не более. Пешкой. Меня использовали, а теперь, за ненадобностью, выбрасывали, как ненужную вещь. И никого не интересовало, что через сорок минут на этот остров обрушится цунами. Я получил наконец, как мечтал, полную свободу и независимость от кого бы то ни было. Но какой ценой… На океанском валу невозможно написать эпитафию: «Свободен, наконец-то свободен!»
Все еще пребывая в состоянии раздвоенности, я прошел к столику, сел в кресло. На столике как ни в чем не бывало стояли чистые стаканы и запечатанная бутылка колы, хотя удар по Гудкову был совершен из-за перил балкона как раз позади столика. Однако я ничуть этому не удивился. И не такое видел в исполнении Сатаны. Хотел спросить, поможет ли он мне, как вдруг понял, что подсознательное эго, мое второе «я», связывающее сознание с межвременной тенью, исчезло. И тогда я впервые в жизни подумал, что быть абсолютно свободным не такая-то большая радость. Человек — существо общественное, и лишь мертвые абсолютно свободны.
Сатана пренебрежительно фыркнул, прочитав мои мысли, отвернулся и вдруг, насторожившись, как настоящий кот, подался всем телом в ту сторону, где под балконом лежало тело Гудкова. Уши стали торчком, глаза загорелись, хвост вытянулся в струнку и подрагивал.
Из-под балкона донеслось неясное шуршание, затем кто-то сдавленно вскрикнул, и стену коттеджа сотряс сильнейший шмякающий удар.
«Еще один покойник…» — отстраненно отметило сознание, и, кажется, я знал, кто это. Вскрик очень напоминал кваканье, а удар по звуку похож на то, как если бы о стену мощным ударом раздавили гигантскую жабу. Не знаю, сыграло ли со мной шутку воображение, но очень хотелось, чтобы именно так и было.
Громадная белая кошка в два прыжка вскарабкалась по стене на второй этаж, перемахнула через перила балкона, прыжком оказалась рядом с Сатаной и села. Сатана расплылся в умильной улыбке, привстал, потянулся к ней, но кошка негодующе шикнула, и Сатана снова уселся.
— И что дальше? — апатично спросил я.
Котище и кошка дружно повернули ко мне головы, посмотрели на меня: он — зелеными, она — желтыми глазами, — а затем так же дружно повернули головы к винтовой лестнице. Снизу раздались чьи-то шаги, заскрипели ступеньки.
«Сэр Джефри, — подумал я. — Или Ваня-«небожитель»… Или…»
По ступенькам на балкон поднялась Злата, и я опять ничуть не удивился. Ожидал нечто подобное, не совсем дурак.
На Злате были белые кроссовки, бежевые шорты и такая же бежевая охотничья безрукавка с многочисленными карманами. В правой руке она несла мою сумку, которую я оставил в ячейке автоматической камеры хранения аэропорта.
— Привет! — сказала она, ступив на балкон. — Я же писала в записке, что вечером буду.
— Привет, — натянуто поздоровался я и поправил: — Сейчас утро.
— Тем лучше, — не стала возражать Злата, подошла к столику, поставила мне под ноги сумку. — Нехорошо свои вещи забывать, вдруг пригодятся?
Я ничего не сказал, хотя понял, что назад мне не вернуться. Иначе зачем тогда понадобилось изымать мои вещи из ячейки камеры хранения аэропорта? И на вилле меня никто не хватится: смотритель Алексей подумает, что улетел, а Игнат — что остался, чтобы назавтра выехать катером.
Быть может, именно понимание безысходности ситуации вернуло мне ясность восприятия окружающего, и сознание наконец воссоединилось с покинутым телом. Я посмотрел на Злату, на двух межвременных тварей в образе котов. Теперь уж точно- finita la commedia. Для меня, по крайней мере.
— Можно сесть? — спросила Злата.
— Садись, — пожал я плечами.
Она взяла из кресла пакет, заглянула в него.
— Ты купался прямо в одежде?
— Не прямо, а криво, — зло процедил я. — Можно подумать, ты этого не знаешь.
Злата ничего не ответила, вынула из пакета мокрое полотенце, встряхнула и повесила на перила.
— Умиляюсь женской обстоятельности, — едко заметил я. — Думаешь, успеет до цунами просохнуть?
Она снова не ответила, села в кресло напротив, посмотрела на пустые стаканы, на бутылку колы.
— Это был Воронцов? — спросил я, указав пальцем вниз.
— По крайней мере, он так себя называл, — подтвердила Злата мою догадку.
— А ты уверена, что больше никто из постантов здесь не появится?
— Уверена.
— Почему?
— Потому что теперь в будущем не будет постантов. Будет другая реальность… Налей мне, пожалуйста, колы, пить хочется. Жарко.
— В одежде надо купаться, тогда не будет жарко, — мстительно проговорил я. Не получалось у меня с ней нормального разговора. Слишком много она для меня значила еще совсем недавно, чтобы я мог спокойно воспринять ее в нынешней ипостаси.
— Пожалуйста, — снова попросила она.
Я сдержался, чтобы не нагрубить, взял бутылку, хотел открыть, как вдруг вспомнил, что у меня в сумке.
— А как насчет пива?
Злата улыбнулась, но улыбка получилась ненатуральной, вымученной.
— Разве что «Баварского» фирмы «Сармат». Мне понравилось.
Недолго думая, я швырнул колу с балкона, нагнулся к сумке, расстегнул молнию и вынул две бутылки пива.
— Какой запасливый, — сказала Злата, и по ее тону можно было предположить, что в сумку она не заглядывала и о пиве не знала. По крайней мере, сказано было искренне, и мне хотелось в это верить. Хотя, как я теперь понимал, актриса она еще та… Но если ни во что и никому не верить, зачем тогда жить? Тем более что жить оставалось всего полчаса.
— За что пьем? — спросила она, когда я разлил пиво по стаканам.
Я посмотрел на нее, повернулся к океану, посмотрел на воду, на небо, на солнце. Монотонно, набегая на берег мелкой волной, шелестел прибой.
— За жизнь… — тихо сказал я и отхлебнул большой глоток.
— За жизнь, — эхом отозвалась Злата.
Сбоку раздалось недовольное шипение, я недоуменно повернулся и увидел, что Сатана и белая кошка требовательно смотрят на Злату.
— Вы еще здесь? — удивилась она.
Белая кошка снова зашипела.
— Да, да… — спохватилась Злата, похлопала по карманам куртки и извлекла джамп. — Это?
Котище и кошка в унисон кивнули.
У меня екнуло сердце. О джампе, без которого Злата просто не могла попасть сюда, я как-то не подумал. Совсем поглупел…
Злата выдвинула из джампа антенну, взялась за нее, а затем изо всей силы ударила об пол так, что только осколки брызнули.
— Прощайте… — вздохнула она, и белая кошка с черным котом медленно растаяли в воздухе. Последним, что я увидел, была улыбка Чеширского Кота, которую напоследок подарил мне Сатана. Совсем как в «Алисе в Стране Чудес».
— Что ты… — похолодел я. — Что ты наделала?! А как же…
Забрезжившая было надежда, что удастся элементарным образом избежать цунами, сгинула без следа.
Злата покачала головой и горько усмехнулась.
— Иначе нельзя. Нельзя, чтобы у местных оставалась на руках аппаратура, способная прорывать пространственно-временной континуум. А мы с тобой теперь местные.
— Да откуда у тебя такая уверенность, что реальность изменится и постанты не появятся?! — возмутился я.
— Их исчезновение, — Злата кивнула на место, где только что сидели кот и кошка из вневременья, — и есть гарантия. Иначе бы они не ушли.
Я посмотрел под ноги. На месте кошечки осталась горстка белой пудры, а на месте Сатаны — три пятна: зубной пасты, губной помады и теней для век. И… и тоже немного белой пудры. Ясно теперь, откуда у Сатаны появилась проседь в шерсти. Тот еще котяра… Я невесело хмыкнул. Котярище!
— Кто они? — апатично поинтересовался я.
— Точно никто не знает, — пожала плечами Злата. — Но они всегда появляются, когда происходит кардинальное нарушение временного потока. В просторечии их называют стражами времени, но, подозреваю, все гораздо сложнее, и они более разумны, чем мы представляем. Гораздо разумнее, чем мы. Ходят слухи, что это они стоят у истоков службы Контроля Времени.
— Служба Контроля Времени? — переспросил я и покачал головой. — Из огня да в полымя… Служба стабилизации, служба Контроля Времени… И чем одна служба лучше другой? По мне, хрен редьки не слаще. Кто они — «парни на одно лицо»?
— Как? — переспросила Злата. — На одно лицо? Хорошо подмечено… — Удивления в ее голосе не чувствовалась. Чувствовалась какая-то отрешенность и безучастность, будто не она говорила, а кто-то другой говорил ее губами. — Только и этого я не знаю. Не знаю, кто они, знаю только, что они люди и их будущее лучше нашего с тобой. Бывшего нашего будущего. Теперь будет другая реальность.
— Как — не знаешь? Ты на них работала!
— Работала, — согласилась она, — но к их расе не имею никакого отношения. Теория хронофизики, известная в вашем мире, дает лишь половинчатое представление о пространственно-временном континууме. Вы более-менее знаете временную составляющую, но понятия не имеете о пространственной. Суть же теории заключается в том, что в пространственно-временном континууме существует бесчисленное множество параллельных миров, развивающихся в едином потоке времени и взаимно влияющих друг на друга. Временной сбой, который случился в вашем мире, пагубно влияет на другие миры, из-за чего и потребовалось вмешательство.
— В вашем мире? — недоверчиво буркнул я. — А ты что — из другого, параллельного?
— Была, — легко призналась Злата. — Теперь это мой мир. Ко мне пришли, объяснили ситуацию, и я согласилась.
— К десятилетней девочке… — фыркнул я, вспомнив, что говорила о приемной дочери Вероника Львовна.
— К тридцатилетней, — поправила Злата. — А отправили сюда в десятилетнем возрасте. Есть в службе Контроля Времени технологии, позволяющие помнить несостоявшееся будущее. Ты же помнишь престарелую даму, которая сорвала крупный куш в казино? А постанты ее вытерли из времени вместе с событием.
Я бросил на Злату быстрый взгляд и отвел глаза. Был со мной такой случай, но не воспоминание о нем царапнуло душу. Если Злата знала, что я помнил о престарелой дуре оттуда,  то она знала обо мне все. В том числе что я думал о ней, и воспользовалась этим. Как блюстители стабильности, как «парни на одно лицо», как Сатана. Использовала меня. А я, видите ли, размечтался…
Я залпом допил пиво, открыл вторую бутылку и принялся наливать в стакан.
— А вот так обо мне не надо, — тихо сказала она, словно прочитав мои мысли.
— Почему не надо? — мрачно спросил я, не поднимая глаз.
— Как, по-твоему, — глухо спросила она, — чтобы выполнить свою миссию, мне нужно было знакомиться с тобой?
Рука у меня дрогнула, и пиво из бутылки плеснулось на столик. Я поставил бутылку на стол, но посмотреть на Злату не решился и перевел взгляд на океан. Я верил ей и не верил, но очень хотел, чтобы было так, как она сказала. Лед, сковавший сердце, начал таять, и было невыносимо больно.
— Ты знаешь о цунами? — треснутым голосом спросил я.
— Да.
— Иначе было нельзя?
— Иначе было нельзя, — эхом отозвалась она, и я понял, что в ее голосе означали отрешенность и безучастие. Обреченность.
— Как-то все глупо и… — Я судорожно вздохнул, не находя слов, и сорвался: — Разве так меняется реальность?!
Злата покачала головой.
— Взрывом ядерной боеголовки пишется история, а реальность меняется именно так. Буднично, обыденно, неприметным для окружающих событием. Кому, как не тебе, это не знать.
Она была права. Но одно дело — знать о коте Томе, другое — быть на месте агнца, приносимого в жертву ради изменения реальности.
— Выходит, мы обречены? Но здесь есть скутеры… Водный велосипед, в конце концов! Говорят, на плаву цунами можно и не заметить!
— Это в будущем здесь будут водный велосипед, скутеры… Сейчас есть только акваланги, но в баллонах нет воздуха.
— А ты умеешь плавать? Если выплыть в океан, то…
— Я не умею плавать, — не дав досказать, перебила Злата. — Как и ты. Наш мир ненамного лучше вашего. Из-за вашего. Почему я и согласилась на задание.
Я помолчал. В моей голове не укладывалось, что человек может жертвовать собой ради лучшего мира на Земле, мира, в котором ему не суждено жить.
— А твои… — начал было я, и она снова поняла меня с полуслова.
— Никто нам на помощь не придет. Мы теперь местные и можем рассчитывать только на самих себя.
Биологический хронометр подсказал, что до цунами осталось десять минут, я поглядел на океан, но ничего не увидел. Ровным счетом ничего. Цунами шло с востока, оттуда же светило солнце, и поверхность океана выглядела ровной и блестящей, как зеркало.
Я не удержался и мельком глянул на Злату.
— Ты такая спокойная…
— Я знала, на что иду.
— И не боишься?
— Боюсь, — честно призналась она.
— Тогда что…
— У меня есть воспоминания, — вновь угадала она мои мысли. — И вот это.
Она полезла в нагрудный кармашек куртки, достала какой-то камешек и протянула мне на открытой ладони. Я посмотрел, и у меня перехватило горло. На ладони лежал бриллиант, который я подбросил ей в сумочку. Бриллиант, который здесь, на острове, в нашем положении ничего не стоил. У него была совсем другая цена.
И тогда я наконец осмелился посмотреть ей в глаза. Чистые, глубокие, распахнутые передо мной так, чтобы я смог увидеть всю ее душу. Без остатка.
Я не выдержал такой откровенности и отвел взгляд. К этому я еще был не готов, а времени уже не оставалось.
— Почему с нами так…
— Потому, что есть такое слово, как предопределенность. Иначе было нельзя. Иначе все возвратилось бы на круги своя, и этот мир остался бы прежним. Таким, каким его знаешь ты.
Сейчас я был согласен, чтобы он остался таким, как был, но ничего поделать не мог. Не в моих силах противостоять предопределенности.
— Неужели… Неужели у нас нет никаких шансов? — сипло, пересохшим горлом, спросил я.
Злата помолчала, посмотрела на камешек в своей ладони, зябко повела плечами.
— Не знаю… — прошептала она, не поднимая глаз. — Я задавала этот вопрос, но мне не ответили. С этого момента нам не положено знать будущее… Но теперь мы вправе поступать как угодно. Все в наших руках…
Она продолжала отрешенно смотреть на бриллиант на ладони, и я вдруг понял, что она не верит в свои руки. И тогда я вспомнил, что говорил о бриллианте Иван-«небожитель». «В будущем пригодится…» Неужели именно это будущее он имел в виду? Мне хотелось другого будущего. Страстно хотелось. И в словах Ивана-«небожителя» для меня забрезжила надежда.
— Спрячь камень, — попросил я.
— Зачем? — равнодушно поинтересовалась Злата.
— Я прошу, спрячь.
Очень не хотелось, чтобы забрезжившая надежда оказалась беспочвенной.
Злата вздохнула, сунула бриллиант в кармашек куртки, застегнула пуговицу. Тлеющий огонек надежды разгорелся сильнее. Пусть у нас будет будущее… Пусть!
— Быть может, нам удастся спастись… — пробормотал я. — Я видел фотографию этого острова после цунами… Волна сметет с острова все, кроме балкона на сваях. Это наш единственный шанс.
— Да, — легко согласилась Злата, и я понял, что она мне не верит. Думает, утешаю…
Я сам себе не верил. Неизвестно, какой высоты и силы будет вал, — на фотографии на покосившемся на трех сваях балконе от перил и следов не осталось. Оставалось только надеяться.
Эх, был бы у меня сейчас вариатор, и если бы можно было просмотреть возможные варианты события… Я представил экран вариатора и содрогнулся. То, что я увидел, было жутью, вселенской жутью, по сравнению с которой цунами ничто. Хуже смерти.
— По-твоему, за нами сейчас наблюдают? — глухо поинтересовался я.
— Служба Контроля Времени? Да.
— И… если… нам… удастся…
— Да. Мы не просто местные, а местные, которые ЗНАЮТ.
— И поэтому будем находиться под неусыпным надзором, как неандертальцы в Благословенных Временах, Когда Луны Еще Не Было… — с тоской прошептал я.
— Не надо так, — успокаивающе сказала Злата. — Если мы уцелеем, все будет хорошо.
Она положила ладонь на мою руку и пожала. Но легче не стало. Быть может, нам повезет и удастся спастись, удержавшись на настиле веранды, когда накатит цунами. Шанс был, но, если судьба уготовила мне долгую жизнь, я понимал одно: никогда мне не избавиться от видения, что моя новая, непредсказуемая жизнь будет отражаться на экране вариатора и за ней будут неусыпно наблюдать, зная с точностью до слова, шага, гримасы на лице, что я сделаю в следующий момент: что скажу, куда пойду, как буду реагировать на обстоятельства. То, что для меня должно стать неопределенностью, этот кто-то будет воспринимать как неукоснительную закономерность, и от понимания, что на самом деле в моей жизни все давным-давно ОТМЕРЕНО, ВЗВЕШЕНО, ПРЕДОПРЕДЕЛЕНО, в душе разливалась безмерная тоска. И эта тоска будет преследовать меня до скончания века.
Равномерный шелест тихого прибоя сменился нарастающим, как глубокий вдох, шорохом, и океан начал вначале медленно, а затем с возрастающей скоростью отступать, все глубже и глубже обнажая литоральные отложения…